Несколько секунд молча смотрел на меня.

Потом сказал:

— Поезжайте домой.

— Что случилось?

— Ничего.

Я слишком хорошо его знала.

Когда он говорил "ничего", происходило самое неприятное.

— Вам не поверили?

Он чуть улыбнулся.

— Поверили.

Только предложили другой выход.

Он открыл кабинет.

Я вошла следом.

Он закрыл дверь.

Долго молчал.

Потом произнес спокойно:

— Мне предложили прекратить расследование.

У меня внутри все похолодело.

— На каком основании?

— Формально.

Передать материалы другой группе.

Переквалифицировать часть эпизодов.

Закрыть несколько производств.

Я смотрела на него, не веря услышанному.

— И что взамен?

Он невесело усмехнулся.

— Повышение.

Новая должность.

Главное управление.

Москва.

Кабинет больше.

Звание быстрее.

Будто говорил о чужой жизни.

— Вы отказались.

Это был не вопрос.

Он кивнул.

— Конечно.

— Даже не думали?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

Без единой секунды сомнения.

— Есть вещи, которые нельзя обменять на должность.

На следующий день напряжение стало почти осязаемым.

Несколько руководителей перестали здороваться с Воронцовым.

Кто-то демонстративно отворачивался.

Совещания проходили за закрытыми дверями.

Разговоры прекращались, стоило ему появиться.

Максим однажды тихо сказал мне:

— Это плохой знак.

— Почему?

— Когда человека перестают убеждать...

Обычно начинают убирать.

Я промолчала.

Но тревога уже поселилась внутри.

Вечером я несла документы заместителю прокурора.

Дверь кабинета была приоткрыта.

Я уже собиралась постучать.

Но услышала знакомую фамилию.

— ...слишком принципиальный.

— Именно поэтому вопрос нужно решать быстро.

— Если он не согласится...

Подготовим документы.

— На увольнение?

— Пока рассматривается несколько вариантов.

Я застыла.

Сердце ударило так сильно, что стало больно.

— Жалко.

Хороший офицер.

— Хороший.

Но неудобный.

Эти слова прозвучали особенно спокойно.

Будто речь шла не о человеке.

А о старой мебели.

Я медленно отошла от двери.

Документы дрожали в руках.

До этого момента я почему-то была уверена.

Что все закончится хорошо.

Теперь впервые испугалась по-настоящему.

Не за расследование.

За него.

Я вернулась в приемную почти ничего не видя.

Он вышел из кабинета через несколько минут.

Сразу понял.

Что-то случилось.

— Алиса.

Я подняла голову.

И неожиданно расплакалась.

Беззвучно.

Совсем по-детски.

Слезы сами катились по щекам.

Я даже не пыталась их остановить.

Он быстро подошел.

Закрыл дверь кабинета.

Осторожно взял меня за плечи.

— Что произошло?

Я покачала головой.

Не могла говорить.

Он понял не сразу.

Потом тихо спросил:

— Ты что-то услышала?

Я кивнула.

Снова.

Он тяжело выдохнул.

Опустил голову.

Несколько секунд молчал.

Потом достал из кармана чистый носовой платок.

Очень осторожно вытер слезы с моей щеки.

Так бережно, словно боялся причинить боль.

— Не надо.

Тихо сказал он.

— Не плачь.

— Они хотят вас убрать.

Голос дрожал.

— Потому что вы отказались.

— Возможно.

— А вы стоите здесь так спокойно.

Он улыбнулся.

Удивительно мягко.

— Потому что уже сделал свой выбор.

— Но вы потеряете все.

— Не все.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Самое важное нельзя отнять приказом.

Я снова почувствовала, как к горлу подступают слезы.

— Вам совсем не страшно?

Он немного подумал.

— Страшно.

Каждому человеку страшно.

Просто страх не должен принимать решения вместо нас.

Я никогда не видела его таким.

Без привычной холодной сдержанности.

Без стены между нами.

Только настоящий человек.

Уставший.

Честный.

Очень одинокий.

Он осторожно убрал прядь волос с моего лица.

И тихо произнес:

— Я никогда не жалел ни об одном своем решении.

Он замолчал.

Я почти шепотом спросила:

— Кроме какого?

В его глазах появилось что-то очень теплое.

И очень болезненное одновременно.

Он смотрел на меня так долго, что сердце начало биться чаще.

Казалось, сейчас прозвучат слова, которых мы оба ждали.

Но вместо ответа резко зазвонил телефон.

Воронцов закрыл глаза.

Будто заранее знал.

Ничего хорошего этот звонок не принесет.

Он снял трубку.

Молча слушал.