Вам очень повезло с секретарем.

Полковник посмотрел на меня.

Совсем недолго.

— Знаю.

Всего одно слово.

Но оно прозвучало так спокойно.

Так уверенно.

Будто никаких сомнений уже давно не существовало.

На обратном пути мы оба устали.

За окном быстро темнело.

Я незаметно закрыла глаза.

Только на минуту.

Наверное,

Потому что проснулась от того, что машина остановилась.

Я резко выпрямилась.

И замерла.

На моих плечах лежал темно-синий пиджак Воронцова.

Я медленно подняла голову.

Он смотрел в окно.

Будто ничего необычного не произошло.

Я осторожно сняла пиджак.

— Андрей Сергеевич...

Он повернулся.

— Проснулись?

— Это...

Вы меня укрыли?

— В машине было прохладно.

Я хотела сказать спасибо.

Но почему-то не смогла.

Слова застряли где-то внутри.

Полковник забрал пиджак.

Спокойно надел его.

Будто этот короткий жест ничего не значил.

Только выходя из машины возле управления, я услышала, как водитель негромко сказал:

— Хорошая вы пара.

Он произнес это совсем тихо.

Скорее самому себе.

Но мы услышали оба.

Мы одновременно остановились.

И одновременно промолчали.

А потом так же одновременно сделали вид, что этих слов никогда не было.

Только почему-то после них воздух между нами стал совсем другим.

Глава 23

Самые честные разговоры случаются тогда, когда рабочий день давно закончился.

Управление почти опустело к половине девятого.

В коридорах погасла часть света.

Слышались только шаги дежурного.

И тихое гудение старого кондиционера.

Я закрыла последнюю папку.

Потянулась.

Шея неприятно заныла.

— Устали?

Я подняла голову.

Воронцов стоял в дверях кабинета.

Без кителя.

В белой рубашке с закатанными рукавами.

За последние недели этот вид перестал казаться необычным.

И именно это начинало пугать.

— Немного.

— Заходите.

Нужно подписать документы.

Я взяла папку.

В кабинете горела только настольная лампа.

Большой потолочный свет он не включал.

Из-за этого комната казалась совсем другой.

Не служебной.

Почти домашней.

Я положила бумаги перед ним.

Он быстро поставил подписи.

Закрыл папку.

И неожиданно не протянул ее обратно.

Вместо этого спросил:

— Чай будете?

Я улыбнулась.

— Это уже становится традицией?

— Возможно.

Он поднялся.

Включил электрический чайник.

Такой же, как стоял у меня дома.

Почему-то я запомнила именно это.

— Зеленый или черный?

— Зеленый.

— Хороший выбор.

— Почему?

— Он не такой горький.

Я тихо рассмеялась.

— Вы даже чай оцениваете как прокурор.

Он посмотрел на меня.

— Профессиональная деформация.

— Тяжелая?

— Безнадежная.

Я снова улыбнулась.

Он тоже.

Совсем немного.

Теперь эта улыбка появлялась чаще.

И каждый раз меняла его лицо до неузнаваемости.

Мы сели друг напротив друга.

Не за рабочий стол.

Возле небольшого журнального столика у окна.

Впервые.

Документы остались в стороне.

Чай оказался горячим.

За окном медленно темнела Москва.

Несколько минут никто не говорил.

Странно.

Теперь молчание уже не требовало объяснений.

Оно стало своим.

Полковник первым нарушил тишину.

— Почему журналистика?

Я удивленно посмотрела на него.

— Вы уже спрашивали.

— Тогда вы не ответили.

Я задумалась.

Наверное, действительно не ответила.

— Мне нравилось слушать людей.

Он кивнул.

— А писать?

— Нет.

Именно слушать.

Истории.

Судьбы.

Чужие жизни.

Я сделала глоток чая.

— Каждый человек интереснее, чем кажется.

Полковник долго смотрел на кружку.

Потом негромко сказал:

— Не каждый хочет, чтобы его поняли.

Я подняла глаза.

— А вы?

Он не ответил сразу.

Прошла почти минута.

— Раньше хотел.

Сейчас...

Не знаю.

— Почему?

Он усмехнулся.

Без радости.

— Потому что однажды ошибся.

Я поняла.

Он говорил не о работе.

О разводе.

Но сам не произнес этого слова.

И я тоже.

— А вы?

Он неожиданно задал встречный вопрос.

— После развода.

Вы снова научились доверять людям?

Я честно покачала головой.

— Не сразу.

— А сейчас?

Я посмотрела в окно.

На огни вечерней Москвы.

— Сейчас одному человеку доверяю.

Он внимательно слушал.

— Повезло ему.

Я улыбнулась.

— Не знаю.

Он вдруг замолчал.