Потом снял очки.
Посмотрел сначала на Воронцова.
Потом на меня.
— Если честно...
Я давно ждал этот разговор.
Мы оба удивленно переглянулись.
Прокурор усмехнулся.
— Думаете, в управлении никто ничего не замечал?
Максим был прав.
Все действительно давно все понимали.
— У меня только один вопрос.
Продолжил прокурор.
— Почему вы пришли сами?
Воронцов ответил сразу.
— Потому что иначе не умею.
В кабинете снова стало тихо.
Прокурор медленно закрыл папку.
— Хорошо.
Есть два варианта.
Перевести Миронову в аналитический отдел.
Или перевести вас в управление методического сопровождения.
Несколько секунд никто не говорил.
Потом Андрей Сергеевич спокойно произнес:
— Переведем Алису.
Я удивленно посмотрела на него.
Он едва заметно улыбнулся.
— Ты любишь людей.
Работу с документами.
Расследования.
А я все равно останусь здесь.
Только без права быть твоим начальником.
Я поняла.
Он снова думал прежде всего обо мне.
И впервые меня это не разозлило.
Потому что теперь решение мы принимали вместе.
— Согласна.
Тихо сказала я.
Прокурор подписал документы.
— Через три дня приказы вступят в силу.
Поздравляю.
Кажется, не только с переводом.
Последние рабочие дни оказались странными.
Мы все еще были начальником и секретарем.
Но уже знали.
Совсем скоро это закончится.
Никаких украдкой брошенных взглядов больше не требовалось.
Не нужно было делать вид.
Бояться.
Отступать.
Вечерами мы долго разговаривали.
Не о расследовании.
Не о работе.
О себе.
О будущем.
О том, чего раньше старательно избегали.
Я впервые узнала, что Андрей Сергеевич любит старые книги.
Что каждое воскресенье ездит на могилу родителей.
Что умеет готовить борщ, но терпеть не может печь.
Он узнал, что я до сих пор храню блокнот с первой журналистской статьей.
Что иногда просыпаюсь среди ночи от слишком ярких снов.
Что боюсь снова потерять человека, которого люблю.
Каждый такой разговор делал нас ближе.
Не потому, что мы узнавали новые факты.
Потому что наконец перестали прятаться.
Вечером, накануне подписания приказов, мы задержались в управлении одни.
Почти весь этаж уже опустел.
За окном медленно сгущались сумерки.
Я стояла у окна приемной.
Он подошел неслышно.
Остановился рядом.
— Помнишь первое собеседование?
Я рассмеялась.
— Такое забудешь.
— Ты тогда смотрела на меня так, словно мечтала уйти.
— Не уйти.
Исправила я.
— Сбежать.
Он тихо улыбнулся.
— А я был уверен, что утром ты уже не придешь.
— Почему?
— Потому что специально вел себя максимально неприятно.
Я удивленно посмотрела на него.
— Зачем?
Он развел руками.
— Не хотел брать нового секретаря.
После всех предыдущих попыток решил, что лучше работать одному.
— И ошибся.
— Очень.
Он сказал это так спокойно, что я невольно улыбнулась.
Мы еще немного помолчали.
Потом он вдруг стал серьезным.
Таким я видела его только в самые важные моменты.
Он осторожно взял меня за обе руки.
— Алиса.
— Да?
— Сегодня я хочу договорить то, что слишком долго оставлял недосказанным.
Я почувствовала, как быстрее забилось сердце.
Он смотрел мне прямо в глаза.
Не отводя взгляда.
Не прячась.
— Всю жизнь я думал, что умею жить один.
Что работа может заменить все.
Что чувство долга всегда должно быть сильнее любых чувств.
Он слабо улыбнулся.
— Потом появилась ты.
И оказалось, что я ошибался.
Во всем.
Он сделал глубокий вдох.
Наверное, впервые за долгое время ему было действительно трудно говорить.
Не потому, что не хватало слов.
Потому что они были слишком важными.
— Я люблю тебя.
В кабинете наступила абсолютная тишина.
Ни телефонных звонков.
Ни шагов в коридоре.
Только мы.
И эти три слова.
Я смотрела на него несколько секунд.
Потом не смогла сдержать улыбку.
Такую, которая появляется сама.
Без усилий.
— Я слишком давно это знала.
Он тихо рассмеялся.
Впервые за все время нашего знакомства — открыто.
Без привычной сдержанности.
— Правда?
— Конечно.
— И молчала?
— Конечно.
— Почему?
Я пожала плечами.
— Ждала, когда самый упрямый полковник военной прокуратуры наконец перестанет спорить с самим собой.
Он покачал головой.
— Получается, проиграл.
— Нет.
Я подошла совсем близко.
— Просто наконец победил.