Спасибо за откровенность.

Я улыбнулась.

— Она была не полной.

Он несколько секунд смотрел на меня.

— Я не тороплю.

— Знаю.

Именно поэтому хотелось рассказать.

Не сейчас.

Чуть позже.

Рабочий день выдался тяжелым.

До самого вечера мы почти не разговаривали.

Только по делу.

Только о работе.

Около восьми управление снова опустело.

Я закончила последнее письмо.

Выключила компьютер.

Собиралась уходить.

— Алиса.

Я обернулась.

Воронцов стоял возле двери своего кабинета.

— Если не спешите...

Зайдите.

Я молча кивнула.

На столе уже стояли две кружки.

Он, кажется, заранее знал, что я останусь.

На этот раз мы не садились, напротив.

Диван у окна оказался удобнее.

Между нами был небольшой столик.

И две чашки горячего чая.

Несколько минут никто не говорил.

Потом он спокойно произнес:

— Вчера вы сказали...

Что ушли из журналистики не только из-за развода.

Я медленно кивнула.

— Да.

— Если не хотите...

Не рассказывайте.

Я грустно улыбнулась.

— Хочу.

Наверное, уже могу.

Я поставила кружку.

Пальцы почему-то дрожали.

— Я любила свою работу.

Очень.

Даже слишком.

Постоянные командировки.

Расследования.

Интервью.

Мне казалось, что я нашла свое место.

Он слушал молча.

Не перебивал.

— За полгода до развода я готовила большой материал.

Очень громкий.

О коррупции в одной государственной структуре.

Я замолчала.

Не потому, что не хотела продолжать.

Просто снова стало тяжело.

— Материал почти вышел.

Но в последний момент главный редактор его снял.

— Почему?

— Потому что владельцы издания испугались.

Я тихо усмехнулась.

— Сказали, что сейчас неподходящее время.

Потом обязательно.

Но этого "потом" так и не случилось.

Воронцов внимательно смотрел на меня.

— Вам предложили переписать?

— Нет.

Мне предложили забыть.

Будто ничего не было.

Я медленно покачала головой.

— Тогда впервые поняла...

Иногда правду знают все.

Но никому не нужна публикация.

Он ничего не сказал.

Только слегка сжал пальцы на кружке.

— А потом дома все окончательно развалилось.

Артем почти не появлялся.

Мы жили как соседи.

Однажды я вернулась после командировки.

А он спокойно сказал...

Что полюбил другую женщину.

Я усмехнулась.

Без веселья.

— Даже чемодан не успела разобрать.

Несколько секунд в кабинете слышался только дождь.

— Знаете...

Самым страшным оказался не развод.

Я подняла глаза.

— Самым страшным было проснуться однажды утром и понять...

Я больше никому не верю.

Ни людям.

Ни профессии.

Ни самой себе.

Полковник тихо спросил:

— Поэтому вы решили начать сначала?

— Да.

Мне хотелось обычной жизни.

Без погонь за сенсациями.

Без постоянного напряжения.

Без лжи.

Я улыбнулась.

— Смешно получилось.

Пришла устраиваться к самому страшному полковнику управления.

Он неожиданно хмыкнул.

— Легенда оказалась преувеличенной?

— Очень.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Многие со мной не согласятся.

— Потому что они вас боятся.

— А вы?

Я ответила не сразу.

Потому что ответ изменился.

Очень давно изменился.

— Нет.

Он едва заметно кивнул.

Будто именно это и хотел услышать.

— Почему?

Я глубоко вдохнула.

— Потому что вы никогда не лжете.

Можете молчать.

Можете быть жестким.

Можете требовать невозможного.

Но никогда не врете.

После журналистики это оказалось неожиданно важно.

Он долго молчал.

Потом негромко сказал:

— Странно.

— Что именно?

— Всю жизнь считал это нормой.

Я покачала головой.

— Нет.

Это редкость.

Особенно сейчас.

Он отвел взгляд к окну.

Дождь почти закончился.

На мокром стекле отражался свет настольной лампы.

— Алиса.

— Да?

— Я рад, что тогда сказал вам...

"Завтра к восьми."

Я улыбнулась.

— А я тогда была уверена, что вы меня ненавидите.

Он тихо усмехнулся.

— Неправда.

— Правда.

— Нет.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я обратил внимание на другое.

— На что?

Несколько секунд он молчал.

Будто снова решал, стоит ли говорить.

— Все кандидаты пытались понравиться.

Вы...

Просто отвечали честно.

Я почувствовала, как сердце пропустило удар.

— И этого оказалось достаточно?

— Нет.