Мы двигались плавно, неторопливо, будто танцевали под музыку, предназначенную только для нас. Музыку, которую могли слышать только мы в этом беззвучном мире, отсеченном от посторонних. Каждый ее такт был наполнен сладкой негой и обещанием – быть вместе, всегда, каждую секунду. Весь ее ритм, входящий в меня размеренными толчками, подчинялся единственно правильным словам.

– Я люблю тебя… – слетело с моих губ, горящих от поцелуев. – Вернись ко мне, пожалуйста…

Он обхватил меня так крепко и вошел так глубоко, словно испугался, что я сейчас исчезну. Волна наслаждения накрыла нас с головой, но я не закричала – просто задохнулась от переполнявших меня ощущений, от той гармонии, которую наконец обрела, признавшись себе в очевидном. Я люблю Элрика. Всегда любила, хоть и пыталась спрятаться от этого чувства. Не смогла. Оно догнало меня и вспыхнуло золотым светом нашей переплетенной магии.

– Ты дрожишь, – сказал Элрик, не выпуская меня из своих объятий.

Мы лежали на мягкой земле, обнаженные и счастливые. Он сорвал травинку и щекотно провел ею по моему животу, вызывая улыбку.

– Потому что ты рядом.

Он наклонился и поцеловал меня снова – долго, нежно, без спешки.

– Я вернусь, – пообещал он. – Ради тебя.

Вместо ответа я прижалась к нему сильнее, позволив телу говорить за меня. Про радость, про благодарность, про надежду на наше будущее. Цветы зашелестели, подхваченные невидимым ветром, а реальность вдруг задрожала и начала распадаться на части...

***

– Он приходит в себя! – воскликнул целитель.

Я открыла глаза. Лечебница. Жесткая кровать. И Элрик... Его веки дрогнули, а губы чуть приоткрылись, будто пытались что-то сказать. Леди Равенсторм рыдала, уткнувшись лицом в плечо мужа, побледневшего не меньше самого Элрика.

– Мили... Это ты?

Я улыбнулась сквозь пелену слез и быстро-быстро закивала, хватая его ладони. Да, да, это я! Теперь все будет хорошо! Главное, что ты жив!

И тут мой взгляд упал на наши переплетенные руки.

– Элрик, твоя метка...

На запястье, где совсем недавно вился магический символ нашего брака, теперь была лишь гладкая кожа. Чистая. Без единого символа. Как будто нас никогда не связывала магия.

Элрик

Тьма обволакивала меня, густая и вязкая, как смола. Она проникала в ноздри, заполняла легкие, прилипала к глазам густой пеленой. Я пытался кричать, но звук растворялся в этой беспросветной пустоте. А голоса... О духи, эти голоса…

– Соберись! Ну же, еще раз! – Слова наставника ржавыми гвоздями впивались в сознание.

– Настоящий Равенсторм должен... – начинала мать, но фразу обрывал пронзительный визг тети Маргарет:

– Он просто ленится, Ани! Зарывает собственный талант в землю, разве так можно?

Я сжал голову руками, но слова из прошлого все равно просачивались в сознание. Хватит, прекратите! Лучше уж раздавить себе череп, чем слушать бесконечные обвинения и требования. Лучше не слышать ничего, чем тонуть в бесконечном гуле чужих мыслей!

ХВАТИТ!

Мой собственный крик разорвал тьму, как молния ночное небо. И вдруг... тишина. Сладкая, блаженная тишина.

Я открыл глаза. Передо мной расстилалось бескрайнее поле, утопающее в цветах. Их бархатные лепестки ласкали босые ступни, а теплый ветерок играл прядями волос. Где-то вдали звенел ручей, и этот звук был в тысячу раз прекраснее любой симфонии.

Но самое удивительное – я ощущал ее. Мили. Не видел, не мог прикоснуться, но чувствовал всем существом как теплое присутствие где-то у сердца и легкое покалывание в кончиках пальцев. Наша связь вопреки всему сохранилась.

Я ухватился за это ощущение, словно утопающий за соломинку. Ее эмоции лились ко мне прозрачной струей – тревога перемешивалась с нежностью, страх сменялся радостными всплесками. В голове мелькали обрывки новых образов: неожиданный поцелуй Мелерая; его смех, заставляющий сердце биться чаще; красивый браслет, от которого перехватывает дыхание...

И странное дело – вместо ревности я ощутил... облегчение. Мили счастлива. Разве не этого я хотел для нее? Может, так даже лучше? Она в безопасности, она любима... Зачем возвращаться? Мне будет вполне достаточно наблюдать за ней отсюда…

Дни в этом мире текли медленно, как густой мед. Я научился находить утешение в тишине, в отсутствии бесконечного шума чужих мыслей. И наблюдал за Мили, как за живой картиной – ее радость, ее смех, ее любовь к другому. Это не причиняло боли. Наоборот, в этом был странный покой. Я мог любоваться ее счастьем, не будучи его источником, не неся ответственности за его сохранность. Здесь, в этом тихом уголке сознания, я наконец обрел то, чего так долго искал – свободу от ожиданий, от требований, от бесконечного «настоящий Равенсторм должен».