— Ну, милочка, рассказывай. Что там у тебя за день такой выдался? И не упускай ничего.

Мир за окном был огромным, холодным и полным опасностей. Но здесь, в этой комнате, пахнущей чаем, дымом и домашним уютом, было тепло.

Я лежала, не открывая глаз, и просто чувствовала. Тяжёлую, тёплую руку на талии. Горячее дыхание на затылке. Всё тело, припавшее к могучему торсу за спиной, было окутано теплом и защитой. Я прижалась сильнее, ощущая каждую мышцу, каждый шрам на его коже под моей ладонью. Это было непривычно и невероятно. Никаких обязательств, никакого долга. Просто тепло мужчины, который мне не безразличен.

Мне давно не было так хорошо от прикосновений мужчины. Да, собственно, и никогда. С Энзо это всегда было болезненным долгом, от которого хотелось сбежать, отмыться. А сейчас… Сейчас я хотела утонуть в этих объятиях, раствориться в этом ритмичном дыхании, чувствуя, как где-то глубоко внутри распускается странный, хрупкий цветок доверия и покоя.

Я медленно повернулась, стараясь не потревожить его. Рихард спал, лицо в рассветных сумерках было лишено привычной суровости. Шрам на брови, резкая линия скулы, тёмные ресницы. Я легонько коснулась кончиками пальцев его щеки, затем обняла, прижавшись лицом к груди.

Он вздохнул глубже, его рука автоматически потянулась, притягивая меня ещё ближе. Он не проснулся, но тело, даже во сне, откликалось на моё присутствие.

Мы так и лежали, пока за окном не посветлело окончательно и первые лучи солнца не заиграли на стене. Потом он пошевелился, и я почувствовала, как он проснулся. Его рука потянулась к моим волосам, пальцы вплелись в пряди.

— Утро? — прошептал он хриплым от сна голосом.

— Утро, — ответила я, не открывая глаз.

Ещё минуту мы просто лежали, слушая, как город за окном начинает просыпаться. Потом он поцеловал меня в макушку, и это было так просто и естественно, что сердце ёкнуло от нежности.

— Пора, — сказал он, уже более собранно. Но не отпустил сразу, давая нам обоим ещё мгновение этой тихой близости.

Он оказался на кухне раньше меня. Когда я, умывшись и кое-как приведя в порядок волосы, вышла из спальни, оттуда уже доносился запах жареного бекона и свежего кофе. Я остановилась в дверном проёме, застыв от неожиданной картины.

Рихард Вальтер, гроза вражеских армий, генерал с десятком шрамов и ледяным взглядом, стоял у плиты в простых холщовых брюках и натянутой на торс белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Он ловко переворачивал на сковороде яичницу, одной рукой помешивая в небольшой кастрюльке овсянку.

Свет из окна падал на его сосредоточенное лицо, на играющие под тканью мышцы спины и плеч. Он был… невероятно хорош. Домашний. Мощный и удивительно нежный в этой простой утренней суете.

Я прислонилась к косяку, не в силах оторвать взгляд, и почувствовала, как по щекам разливается густой румянец. Мысли, которые пронеслись в голове, были такими откровенно-неприличными, что я чуть не задохнулась от собственной дерзости. Я представила, как подхожу сзади, обнимаю его за талию, прижимаюсь щекой к его спине…

Он, словно почувствовав взгляд, обернулся. Его глаза встретились с моими, и в них мелькнула искорка понимания. Он заметил. Заметил и мой взгляд, и мой румянец. Уголок его рта дрогнул, вытягиваясь в ту самую редкую, слегка горделивую усмешку.

— Что? — спросил я, смущенно отводя глаза к столу, который он уже накрыл.

— Ничего, — ответил он, но усмешка стала шире. Он снял сковороду с огня и выложил яичницу на две тарелки. — Не знаю, о чём ты думаешь, но сейчас ты чертовски прекрасна.

Жар хлынул в лицо с новой силой. Я потупилась, пытаясь скрыть улыбку, которая сама рвалась наружу.

— Я… я просто голодна, — пробормотала я, подходя к столу.

— Это заметно, — парировал он, ставя передо мной тарелку. — Но голод бывает разный.

От его намёка я снова покраснела и шлёпнула его по руке салфеткой. Он рассмеялся тихим, грудным смехом, который, казалось, грел воздух вокруг. Мы сели завтракать, и этот простой ритуал под тёплым утренним солнцем, под его внимательным, тёплым взглядом, казался мне большим чудом, чем любая драконья метка.

Работа в штабе в тот день стала убежищем. За массивной дверью своего кабинета Рихард погрузился в срочные донесения с границы, а я — в привычный, успокаивающий ритм канцелярии.