— О-ё-ёй! — протянула она, оглядывая нас обоих. — Совместная прогулка с утреца? Быстро же дела идут!

— Фрида, — предупредительно произнёс Рихард, но старуха лишь махнула рукой.

— Ладно, ладно, не порть настроение. Идёмте работать, любуши. День-то какой ясный!

Энзо

Идиоты. Все вокруг — полные идиоты.

Я сидел в своём кабинете, вертя в пальцах изящную золотую печать. Солнце светило в окна, но не грело. Ничто не грело после той дурацкой сцены. Выставить её за дверь было необходимостью. Символическим жестом. Но знать, что это создание, эта пышная, неловкая тень моего прошлого, всё ещё маячит где-то в городе, было… раздражающе.

Вошедший слуга с низким поклоном положил передо мной на стол небольшой свод свежих сплетен. Я лениво пролистал его. Светские новости, перемещения войск, назначения… Мое имя мелькнуло в связи с разводом. Стандартная формулировка: «по взаимному несходству характеров». Хорошо.

И вдруг — маленькая заметка, в уголке. «В штабе генерала Рихарда Вальтера появилась новая сотрудница. Им вообще неочем писать больше? На место старой секретарши Фриды, служившей верой и правдой сорок лет, взята некая Элиза, женщина с безупречными манерами и каллиграфическим почерком. Генерал, известный своим пристрастием к порядку, как утверждают, доволен».

Кровь ударила в виски. Я перечитал заметку ещё раз. Элиза. Моя Элиза? Работает. У Вальтера. Этого выскочку-солдафона, который вечно смотрит на нас, потомков древних родов, как на музейные экспонаты. И она… она «с безупречными манерами»? Смешно. Это та, которую я три года учил, как правильно держать вилку?

Но за смехом пришла холодная, ядовитая злость. Она не сломалась. Не исчезла в трущобах, не пропала. Она устроилась. Причём на видное, хоть и мелкое, место. Нет, спокойной жизни я ей не дам.

Я откинулся в кресле. Нет, этого допустить нельзя. Она выставляла меня в дурном свете, всегда, ушла, не умоляла, не плакала. А теперь строит из себя респектабельную служащую. Смеётся надо мной, наверное, со своим новым начальником-плебеем.

Нужно было действовать. Прямая атака — ниже достоинства. Но можно подкопаться. Вальтер — педант и солдафон. Он ненавидит пятна на репутации. Любое подозрение, любой намёк на неблагонадёжность его сотрудницы — и он вышвырнет её сам, без моего вмешательства.

Я позвонил в колокольчик. Вошёл человек в скромном, тёмном костюме, с лицом настолько невыразительным, что его можно было сразу забыть.

— Бруно, — сказал я. — Есть одна мушка, которая мне досаждает. Нужно её… спугнуть. Аккуратно. — Я протянул ему газетный листок с заметкой.

— Узнай всё о ней на новом месте. О её прошлом, конечно, молчок. Но если можно подкинуть что-то… ну, ты понял. Несколько анонимных писем генералу о её «тёмном» прошлом. Слухи среди его подчинённых. Чтобы у него закрались сомнения. Чтобы он сам захотел от неё избавиться.

Бруно кивнул, не задавая лишних вопросов. Идеальный инструмент.

— Будет сделано, синьор.

— И, Бруно, — остановил я его на выходе. — Чтобы она не знала, откуда ветер дует. Пусть думает, что сама во всём виновата. Как всегда.

Он вышел. Я снова взял в руки печать. Скоро, моя дорогая Элиза, ты узнаешь, что от меня не так просто уйти. Ты вернёшься туда, где тебе и место — в грязь и безвестность. Или пожалеешь, что вообще родилась.

Работа в тот день с самого утра напоминала осаду крепости. Рихард обрушил на нас шквал дел, связанных с подготовкой к зимнему смотру войск и предстоящим Праздником Зимы — важнейшему событию в календаре, когда подводились итоги года и армия должна была предстать перед императором в идеальном порядке. Ах, да, ну и люди празднуют.

В приёмной стоял стук пишущих машинок (редкая роскошь, которой Вальтер разжился), шелест бумаги и нервное пощёлкивание чётками Фриды. Он метался между кабинетом и нашим помещением, роняя короткие, как выстрелы, поручения:

— Фрида, сводные ведомости по довольствию всех гарнизонов округа, к полудню!

— Элиза, все приказы по зимним учениям за последние пять лет, выписки, статистика по травматизму! И перепишите этот бред от полковника Йорка.

Мы работали, не разгибаясь. Я чувствовала, как от постоянного напряжения начинает ныть спина, а пальцы привыкают к форме пишущей машинки. Но был и странный кайф — в этом безумии не оставалось времени на панику.

Фрида к полудню начала потихоньку ворчать, посапывая и потирая поясницу.