Массивные дубовые столы, стены, увешанные старым оружием и картами, запах жареного мяса, дымного солода и воска. Шума было много, но это был деловой, привычный гул, а не пьяный гомон.

Наш приход заметили. Некоторые офицеры вставали, отдавая честь генералу. Он отвечал короткими кивками, прокладывая путь к свободному столику в углу. Мы уселись — Фрида с видом заправского завсегдатая, я немного скованно, Рихард — откинувшись на спинку стула, с видом человека, пришедшего в своё законное владение.

Он поймал взгляд полового, и через мгновение перед нами стояли три огромных, вспененных кружки темного эля.

Три кружки опустели с подозрительной скоростью. Фрида, «расправив крылья» после первой, уже вовсю несла околесицу, попутно налаживая дипломатические отношения с половым, который то и дело подносил нам новые порции. Я пила медленнее, смакуя каждый глоток и наблюдая за происходящим, как за увлекательным спектаклем.

Рихард отхлёбывал свой эль размеренно, будто проводил тактический разбор, но расслабленность в его позе говорила о том, что броня дала трещину. Фрида же окончательно сбросила оковы субординации.

— Нет, ты скажи мне, Рихард, — уставилась она на него, подперев щеку рукой. — Когда ты уже остепенишься? А? Весь в работе, как в шелках. Дом — казарма, подчинённые — семья. Это же неправильно!

Он лишь поднял бровь, но Фриду было не остановить.

— Я вот скоро на покой, внуков нянчить. А ты? Кто тебе стакан воды подаст, когда состаришься? Кто? Эта вот твоя железная кровать да карты на стене? Работа, милок, стакан воды не подаст. Не согреет.

— Фрида, ты определённо перебрала, — произнёс он сухо, но без настоящего раздражения. В его глазах мелькнула тень чего-то, что было далеко не смехом.

— Я не перебрала, я жизнь говорю! — она ткнула пальцем в его грудь, потом обернулась ко мне.

— Он, представляешь, после той истории с невестой… да что уж там, с тем предательством, в себя прийти не может. Сердце на замок, а ключ — в свинцовую коробку закопал!

«История с невестой». Моё сердце ёкнуло от внезапного любопытства и острой, почти болезненной жалости. Я посмотрела на Рихарда. Он не опровергал, лишь сжал челюсти и уставился в свою кружку, как будто пытался в ней утопиться. Вид могучего генерала, смущённого болтовнёй старой няньки, был одновременно нелепым и трогательным.

— Ну хватит про меня, — буркнул он наконец. — Ты свою молодость вспомни.

— А я вспоминаю! — Фрида оживилась ещё больше и вдруг лукаво перевела взгляд с него на меня. — И знаешь что вспоминаю? Что вот сейчас рядом с тобой сидит умница, красавица, работящая, и тоже, между прочим, свободная птица. И глаза у неё хорошие, честные. Не то что те твои кисейные барышни, что от одного вида крови в обморок падают.

Я подавилась элем. Жар хлынул мне в лицо, и я отчаянно потянулась за кружкой, чтобы сделать большой глоток, лишь бы скрыть смущение. Рихард посмотрел на Фриду с таким убийственным сарказмом, что, казалось, должен был испепелить её на месте.

— Фрида, если твоё определение «помочь» — это сводить людей, как кроликов, то твои услуги ужасны.

— А я и не свожу! — она невинно всплеснула руками. — Я констатирую факты! Две одинокие, симпатичные друг другу особы за одним столом. Природа, Рихард, должна брать своё! А то засохнете оба, как старые сухари!

Мне казалось, что я сейчас провалюсь сквозь пол от стыда. Чтобы как-то спасти положение, я снова потянулась за элем, понимая, что уже перехватила свою норму, но остановиться было невозможно. Алкоголь разлился по жилам тёплым, смазывающим стыд туманом.

Фрида, довольная произведённым эффектом, вдруг зевнула во всю свою беззубую пасть и потянулась.

— Ох, что-то я устала. Со стариками, знаешь ли, тяжело. Вы тут посидите, помиритесь без меня. А я пойду — мне с вами хорошо, а без вас лучше! — И, не дав нам опомниться, она шустро юркнула между столиков и скрылась в вечерней темноте за дверью.

Мы остались вдвоём. Гул трактира вдруг стал оглушительным. Я украдкой взглянула на Рихарда. Он сидел, обхватив кружку большими руками, и смотрел куда-то в пространство перед собой.

— Прошу прощения за её… прямоту, — наконец произнёс он, и его голос звучал хрипловато от выпитого.

— Да ничего… — пробормотала я, чувствуя, как язык заплетается. — Она же от чистого сердца.

— От слишком чистого, — он фыркнул. — И слишком пьющего.