* * *

Я проснулась от собственного крика. Сердце колотилось, как бешеное, всё тело дрожало, а на щеках слёзы. Метнулась, чтобы вскочить, и в темноте врезалась во что-то твёрдое и тёплое.

— Тихо. Всё в порядке.

Его голос. Низкий, твёрдый, как якорь в шторм. Я не видела его в кромешной тьме, но чувствовала руки на своих плечах. Это не Энзо… Инстинкт выживания, ещё не отличивший кошмар от реальности, заставил меня рвануться вперёд, и я обняла его, вжавшись лицом в грудь, ища защиты от призраков сна. Он замер, напрягшись от неожиданности.

— Он… он пришёл… хотел забрать меня… — бессвязно бормотала я, не в силах остановить дрожь.

Через мгновение одна его рука осторожно обняла меня за плечи, а другая легла на голову, крупные пальцы вплелись в волосы.

— Никто никуда тебя не заберёт, — сказал тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что дрожь понемногу стала стихать.

— Ты в безопасности. Это просто сон.

Он не говорил больше ничего. Просто стоял, держа меня, и медленно, ритмично гладил по голове, как гладят испуганного зверька. Дыхание было ровным, сердцебиение под моим ухом, сильным и неспешным. Постепенно ледяные щупальца кошмара отпустили. Стыд начал пробиваться сквозь остатки паники — я обнимаю своего начальника посреди ночи в одной его рубашке! Но он был таким твёрдым, таким настоящим, что стыд отступил. В этом доме, в этой темноте, в его объятиях не было места прошлому.

Я не знаю, сколько прошло времени. Знаю только, что его тепло и крепкие руки постепенно вернули меня из ночного кошмара в реальность. Когда дыхание окончательно выровнялось, а тело обмякло, он осторожно уложил меня обратно на диван, поправил одеяло.

— Спи. Я рядом.

Утро пришло мягко, с полосами зимнего солнца через шторы. Я проснулась от запаха кофе. На табурете у дивана стоял поднос. На нём — чашка дымящегося ароматного напитка, тарелка с булкой, маслом и сыр. И лежала записка, написанная его чётким, угловатым почерком:

«Элиза. Ушёл раньше. Ключ в двери, закройте на выходе. Ваша одежда высохла и висит в ванной. Не опаздывайте. Р. В.»

И под этим — маленькая приписка, которой, казалось, даже не должно было быть: «Спокойно позавтракайте».

Я улыбнулась, прижимая записку к груди. Потом встала, выпила кофе (он был идеальным, крепким), съела завтрак с волчьим аппетитом. В ванной моё платье действительно висели аккуратно, выстиранные и выглаженные. Как он успел? Вероятно, встал на рассвете.

Я переоделась, свернула его рубашку и, немного поколебавшись, положила её на спинку дивана. Потом вышла, заперла дверь ключом, как он просил, и вложила его в почтовый ящик.

Дорога на работу казалась невероятно короткой. Воздух был морозным, но солнце слепило. Я шла, и внутри всё пело. Он видел меня в панике, в слезах, в беспомощности. И он не оттолкнул. Он сказал, что я прекрасна. Он дал мне безопасность и тишину, а утром — кофе и завтрак. Я ему нравлюсь, или это просто вежливость?

Дорога на работу действительно пролетела незаметно. Я летела, едва касаясь тротуара, обняв себя за плечи, будто пытаясь удержать внутри то теплое, хрупкое счастье, что родилось этой ночью. Он держал меня. Гладил по голове. Оставил завтрак. «Спокойно позавтракайте». Каждая деталь крутилась в голове, обрастая нежными, безумными надеждами. Может быть… просто может быть…ну… я же зарикалась… НИКАКИХ ДРАКОНОВ!

Приемная встретила меня непривычной тишиной. Фрида не стучала на машинке, а сидела, уютно укутавшись в шаль, и с довольным видом попивала чай из любимой кружки с ромашками.

— А, милочка моя! Прекрасное утро, не правда ли? — Она лучезарно улыбнулась, но её взгляд стал оценивающим, скользнул по моему лицу, будто выискивая следы вчерашнего «цивилизованного» ночлега. — Как самочувствие.

— Прекрасно, — выдохнула я, и улыбка была такой же искренней и широкой, как у неё.

— Вижу, вижу, — замурлыкала Фрида, явно довольная.

— Ну что ж, сегодня, птенец, знаменательный день. Последний день твоей старухи Фриды на боевом посту! С понедельника все эти бумажные джунгли — твои. А я, наконец-то, засяду за вязание этих чёртовых носков для внуков и буду пить чай в десять утра, как полагается приличной пенсионерке!

Она говорила радостно, но в глазах я заметила и грустинку — сорок лет жизни, оставленные здесь, в этих стенах, за этими столами. Мне вдруг стало её безумно жалко и в то же время страшно — а справлюсь ли я одна?

— Я… я постараюсь быть достойной заменой, Фрида.