Сознание возвращалось медленно, утопая в мягкой, тёплой пучине. Я лежала, не открывая глаз, и слушала тишину. Сквозь сомкнутые веки пробивался тёплый, золотистый свет солнца.

Я потянулась, и мускулы приятно заныли, напоминая о вчерашнем переезде, о суете Фриды, о пироге, о тихом, внимательном Амеле. Улыбка сама растянула губы. Я была в своей новой комнате. В безопасности. В тепле.

И ещё… тепло было не только от солнца. Оно струилось сзади, со стороны спины. Я лежала на боку, и эта жаркая стена прижималась ко мне вдоль всей спины, от плеч до колен. Ритмичное, глубокое дыхание шевелило волосы у меня на затылке.

Медленно, очень медленно, как будто боясь спугнуть хрупкое чудо, я моргнула и повернула голову.

На белой подушке, в сантимертрах от моего лица, лежал Рихард. Спал. Его лицо, всегда такое собранное и суровое, сейчас было расслабленным, почти беззащитным. Темные ресницы отбрасывали тени на скулы, губы чуть приоткрыты. Прядь каштановых волос упала на лоб. Он лежал на боку, лицом ко мне, и одно его плечо, могучее, покрытое сетью бледных шрамов, выбивалось из-под одеяла. Одеяло… Одеяло лежало низко на его талии, обнажая торс. Сильный, рельефный, с мощными мышцами пресса, вдоль которых тянулась темная линия волос, исчезающая под тканью. Он голый⁈

Память ударила обрывками, яркими, как вспышки.

Мы стояли посреди комнаты, всё ещё пахнущей пирогом и табаком. Я, вооружённая тряпкой, вытирала стол. Он, с пустыми бутылками в руках, собирал посуду.

— Тебе не нужно было этого делать, — сказала я, и голос прозвучал резче, чем я хотела.

— С уборкой я бы точно справилась.

Он поставил бутылки у двери и выпрямился.

— Мне не сложно.

— Не в этом дело! — я швырнула тряпку в таз.

— Я… я только учусь жить самостоятельно. А ты… ты носишься со мной, как с ребёнком. Снимаешь жильё, таскаешь вещи, теперь вот убираешься! Я не хочу быть беспомощной… и обязанной.

Он нахмурился.

— Жильё — это необходимость, Элиза. А не роскошь. Ты до сих пор не понимаешь серьёзности ситуации?

Это «не понимаешь» резануло, как нож. Вся накопившаяся усталость, смятение, страх перед этой новой, навязанной безопасностью вырвались наружу.

— Я понимаю, что ты решаешь всё за меня! — вскрикнула я, стараясь держать себя в руках.

— Что ты не спрашиваешь! Я могла бы сама найти себе комнату! Сама разобраться!

— Нет, не могла бы! — его голос, всегда такой ровный, вдруг загремел, заставив вздрогнуть. Он сделал шаг вперёд, и его глаза вспыхнули холодным гневом.

— Тебя пытались убить, Элиза! ТВОЙ МУЖ. Тот самый муж, который «снял» тебе ту каморку в трущобах, зная, где тебя найти! Это не игра! Это не твои детские мечты о самостоятельности!

Его слова обожгли. Я отшатнулась, но злость была сильнее. Я схватила первое, что попалось под руку, мокрое кухонное полотенце, и со всей силы хлестнула его по груди.

Хлопок был громким и дурацким. Полотенце беспомощно шлёпнулось о его мундир, оставив мокрое пятно.

Время замерло. Он смотрел на пятно, потом медленно поднял на меня взгляд. В его глазах бушевала буря — ярость, разочарование, и что-то ещё, отчаянное и уставшее. Прежде чем я поняла, что происходит, его рука метнулась вперёд. Он поймал моё запястье с полотенцем, выкрутил его из моих пальцев и отшвырнул в угол. Потом, одним мощным движением, притянул меня к себе так, что воздух вырвался из груди.

Я оказалась зажата между его телом и столом. Он не причинял боли, но его хватка была неумолимой. Я пыталась вырваться, но он лишь крепче прижал меня.

— Успокойся, — прошипел он, и его голос дрожал от сдерживаемых эмоций.

— Просто успокойся и послушай.

Я замерла, задыхаясь, чувствуя, как бьётся его сердце где-то под моим ухом, часто и сильно.

— Я не хочу делать из тебя ребёнка, — сказал он тише, и гнев в его голосе начал уступать место чему-то усталому, почти умоляющему.

— Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы ты была в безопасности. И для этого… для этого тебе нужно просто довериться мне. Хотя бы сейчас.

Его слова, его близость, стук его сердца… Всё внутри во мне сжалось, а потом растаяло. Злость ушла, оставив после себя пустоту и стыд. И понимание. Он был прав. Я играла в независимость, пока за мной охотились. Я краснела, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнула, уткнувшись лицом в его грудь.