— Он не говорил этого прямо. Но… да. Он сказал, что тот, кто ударил Энзо, «предотвращал новые проблемы». И что теперь, с нашей связью, Энзо будет биться до конца, мстить всем. Что игра стала опасной. Он называл это игрой, — я с отвращением выдохнула это слово.

Рихард кивнул, его глаза сузились.

— Игра, именно так они на это смотрят. Люди, пешки, жизни, ставки. — Он отпил сидра, поставил кубок со стуком.

— Твой брат, судя по всему, не просто праздный бездельник. У него острый ум и… холодная натура. Он мог организовать нападение. У него был мотив. И возможность, хаос на балу, его собственное «случайное» отсутствие в тот момент…

— Но зачем тогда намекать мне? — спросила я. — Зачем рисковать?

— Чтобы посеять сомнения. Чтобы направить наше подозрение в нужное ему русло. Или… чтобы предупредить. В своём странном, извращённом понимании семейных уз. — Рихард провёл рукой по лицу, и в его движениях впервые за весь день промелькнула усталость.

— Его слова о «союзниках в неожиданных местах»… Это может значить что угодно. От подкупленной служанки в особняке Крешенци до кого-то в моём штабе. Или… — он замолчал, и его взгляд стал тяжёлым, — или он намекал на Сильвию. Их неожиданный союз. Они оба — игроки. И оба используют Энзо, как дурака. Но у каждого свои цели.

Я почувствовала, как холодный ужас снова подкрадывается к сердцу.

— Ты думаешь, они могут… договориться? Сильвия и моя семья?

— Не напрямую. Но их интересы сейчас совпадают: ослабить Энзо, дискредитировать нас, сохранить статус, который их устраивает. Твоя семья хочет титул и безопасность. Сильвия… Сильвия хочет хаоса, в котором она сможет ловить рыбку. — Он откинулся на спинку стула, скрестив руки.

— Твоих родителей и брата стоит держать под подозрением. Я отправлю людей. Незаметно. Пусть узнают, с кем Тони общается, куда ездит, на что тратит деньги. И проследят за перемещениями твоего отца. Если они что-то замышляют, мы должны узнать об этом раньше, чем будет нанесён удар.

Его слова были спокойными, деловыми, но за ними стояла стальная решимость. Он снова был генералом, планирующим операцию.

— А что… что с нами? — тихо спросила я. — Что мы будем делать?

Он протянул руку через стол и взял мою. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми.

— Мы будем жить. Готовиться к следующему слушанию о разводе. И будем начеку. Я усилил охрану вокруг дома. — Он сжал мою ладонь.

— Я не позволю им причинить тебе вред, Элиза. Никому.

И в этот момент, среди запаха дешёвой еды и табака, в убогой придорожной таверне, я почувствовала себя в большей безопасности, чем за всеми дубовыми дверями и шёлковыми обоями родительского поместья.

Дорога до города и до его дома пролетела в тишине. Когда карета остановилась у знакомого каменного здания, я чуть не заснула, опершись на его плечо.

Но сонливость мгновенно испарилась, едва мы поднялись на крыльцо. Дверь распахнулась, прежде чем Рихард успел достать ключ.

На пороге, освещённая светом из прихожей, стояла Фрида. Её лицо было багровым от гнева, руки упёрты в бока. Рядом, в тени, молча маячила прямая, сухощавая фигура Амеля.

— Ну наконец-то! — прогремела она, и её голос, обычно такой бодрый, сейчас звучал как пила по металлу.

— Я уже всех святых перебрала и обратно собрала! Где вы шлялись⁈ Весточку хотя бы могли подать! После всего, что было на том проклятом балу — взрывы, стрельба, покушения! А вы взяли и сгинули на целый день! У меня, у старухи, сердце не железное, Рихард Вальтер! Я тут места себе не находила, думала, вас уже в канаве нашли!

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но Фрида уже набросилась на Рихарда:

— Безответственный! Плохой! Я тебя пеленала, на руках носила, а ты — даже телеграмму старой няньке отправить не додумался! У меня давление подскочило, я Амелю весь день уши прожужжала! Глаза бы мои на вас не глядели!

Рихард стоял под этим шквалом, слегка наклонив голову, как под градом. На его лице было выражение привычного, уставшего терпения.

— Фрида, мы…

— Молчи! — отрезала она, но её гнев уже начинал сходить на нет, сменяясь облегчением, что мы целы.

— Ладно, заходите уже, замерзшие, наверное. Чай буду гнать.

Она развернулась и засеменила вглубь дома, по пути крича Амелю:

— Любовь моя, дрова в камин подбрось, тут они окоченевшие с улицы явились!

Амель молча кивнул, бросил на нас свой спокойный, всё понимающий взгляд и последовал за женой.