— Покажи лучше на пятьдесят, — рассмеялась я.

— Пятьдесят — это уже тактика, — отмахнулся он. — Но я работаю над этим.

— А что насчёт имени? — спросила я, положив ладонь на живот. — Мы так и не решили окончательно.

— Если мальчик — Фридрих, в честь деда, — сказал он, и его голос стал тише, почти благоговейным. — Он был хорошим человеком. Честным. Справедливым. Я хочу, чтобы наш сын пошёл в него.

— А если девочка?

— Мария, — он улыбнулся. Я кивнула, чувствуя, как снова подступают слёзы.

— Договорились, — прошептала я. — Фридрих или Мария.

— Или Фридрих и Мария, — добавил он, хитро прищурившись. — Вдруг близнецы.

— Не пугай меня, — я шлёпнула его по груди. — Я ещё к одному не готова, а ты про двух.

— А к двум? — он приподнял бровь, изображая серьёзную озабоченность. — Это вопрос национальной безопасности, знаешь ли. Нужно увеличивать популяцию.

— Рихард!

Он рассмеялся — громко, заразительно, от души, и я невольно рассмеялась вместе с ним, чувствуя, как всё напряжение, все страхи и тревоги последних месяцев растворяются в этом смехе, улетают в море, исчезают за горизонтом.

— Пойдём в дом, — сказал Рихард, когда начало темнеть — Нас ждут. Фрида, наверное, уже заждалась, чтобы уложить нас спать по правильному расписанию.

— Подожди, — я остановила его. — Ещё минуту. Дай мне запомнить этот момент.

Мы стояли, обнявшись, слушая, как шумит море, как кричат чайки, как где-то вдалеке смеются наши близкие.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— И я тебя. Больше жизни — ответил он.

Мы пошли в дом, где нас ждали тепло, свет и наши близкие. А за окнами всё так же шумело море — вечное, спокойное, ласковое.

Я сидела на крыльце нашего дома, привалившись спиной к выбеленной стене, и смотрела на берег. Там, у самой кромки прибоя, Рихард играл с Марией. Она смеялась — звонко, заливисто, на весь пляж, — и бегала от него, поднимая брызги, а он, большой, серьёзный генерал, который когда-то внушал страх целым армиям, изображал страшного дракона и рычал так громко, что чайки взлетали с утёсов.

— Догоняй, папа! Догоняй! — кричала Мария, и её тёмные кудри, выбившиеся из кос, развевались по ветру.

— Ах ты, маленькая хулиганка! — рычал Рихард, делая вид, что спотыкается. — Вот я тебя сейчас поймаю и утащу в логово!

— А у тебя нет логова! — хохотала она, уворачиваясь от его рук. — Мама сказала, что драконы живут только в сказках!

— Мама не права! — он наконец схватил её и подбросил в воздух, отчего её визг разнёсся над морем. — Я самый настоящий дракон! И я тебя съем!

— Не съешь! Я невкусная! — она обняла его за шею и повисла, как маленькая обезьянка.

Я улыбнулась, наблюдая за этим безобразием.

— Элиза! — голос Сильвии вырвал меня из задумчивости. Я обернулась.

От калитки к дому шли двое — Сильвия и Энзо. Она почти не изменилась: всё такая же стройная, элегантная, с безупречной причёской и лёгкой, чуть насмешливой улыбкой.

Он, напротив, изменился сильно. Исчезла последняя тень прежнего высокомерного аристократа — плечи стали шире, походка увереннее, а в глазах появилось что-то новое, тёплое, чего я никогда не видела раньше. Говорят, дети меняют мужчин. Грег, их сын, изменил Энзо до неузнаваемости.

— Привет, подруга, — Сильвия поднялась на крыльцо и обняла меня.

— Садись, — я отодвинулась, освобождая место. — А где Грег? Неужели оставили дома?

— Оставили? — Энзо фыркнул, садясь на перила. — Этого монстра невозможно оставить. Он нас по дороге замучил: «Когда приедем? А море видно? А Мария будет? А я с ней в песочнице играть буду?». Я уже жалею, что мы вообще поехали.

В этот момент из кареты, которая только что остановилась у калитки, донёсся громкий, требовательный крик:

— Я сам! Сам! Отпустите меня! Я уже большой!

Мы переглянулись и рассмеялись. Из кареты, оттолкнув руку кучера, вылезал Грег. Ему было четыре — на год меньше, чем Марии, — но по его повадкам можно было подумать, что он как минимум капрал с пятилетним стажем.

Светловолосый мальчишка с веснушками на носу и упрямым подбородком, он спрыгнул на землю, поправил штаны, которые всё норовили сползти, и, важно задрав голову, двинулся к дому.

— Грег, осторожно! — крикнула Сильвия. — Там ступеньки!