— Здесь поставим кроватку, — показывала я. — А здесь, комод. В углу, кресло-качалка, чтобы укачивать по ночам.

— Кресло-качалка? — он поднял бровь. — У нас есть одно на чердаке. Старое, дедовское.

Я задумалась.

— Я хочу, чтобы было светло. Может, кремовый? Или нежно-голубой?

— А если не знать, кто родится? — спросил он осторожно.

— Тогда кремовый, — решила я. — Он подходит всем. А игрушки и одеяльца можно будет добавить цветные, розовые или голубые, когда узнаем.

Он кивнул, что-то записывая в свой блокнот.

— А на полу, ковёр. Пушистый, мягкий. Я закажу у знакомого мастера.

— Ты всё можешь, — улыбнулась я.

— Для вас, всё. — Он обнял меня со спины, положив руки на мой живот. — Как думаешь, он или она уже слышит нас?

— Надеюсь, что да, — я накрыла его руки своими. — Что чувствует наше тепло, наш голос.

Рихард наклонился к моему животу и заговорил — серьёзно, как с подчинённым на плацу:

— Слушай сюда, маленький. Ты там расти здоровым и сильным. Маму слушайся. А когда родишься, я научу тебя всему, что умею. Летать, драться, защищать своих.

У меня защипало в глазах.

— Ты будешь самым лучшим отцом, — прошептала я.

— Постараюсь, — ответил он. — Очень постараюсь.

Следующие дни текли медленно и сладко, как тягучий мёд. Мы просыпались с первыми лучами солнца, завтракали на кухне, где уже поселился запах свежего хлеба и травяного чая, а потом расходились по делам. Рихард колол дрова для камина, чинил старые оконные рамы, а я возилась в доме, раскладывая по местам найденные сокровища, вешала картины, пожелтевшие книги, какие-то безделушки.

Катарина прислала письмо на третий день, короткое, скупое, но тёплое: «Всё спокойно. Враг затаился, но я слежу. Скучаю. Целую. К.»

Мы оба выдохнули с облегчением, прочитав эти строки. Значит, пока всё тихо. Значит, у нас есть время ещё немного пожить спокойно..

— Она сильная, — сказала я, сворачивая письмо. — Твоя сестра.

— Да, — Рихард улыбнулся, но в глазах мелькнула тень. — Сильнее, чем я думал. И умнее. Иногда меня это даже пугает.

— Почему?

— Потому что она слишком похожа на меня, — он усмехнулся. — А я знаю, на что способен, когда дело касается тех, кого люблю.

Я не стала спрашивать, что он имеет в виду. Просто прижалась к нему и поцеловала в щёку.

На четвёртый день мы отправились на прогулку к морю. Погода стояла ясная, морозная, но солнце грело почти по-весеннему. Я закуталась в тёплый плащ, Рихард накинул на плечи старый бушлат, найденный в чулане, и мы побрели по берегу, вдоль кромки прибоя.

— Смотри, — показал он на скалы вдалеке. — Там, говорят, в шторм разбился корабль. Мой дед рассказывал, что матросов выбросило на берег, и они жили потом в деревне, женились на местных.

— Романтичная история… почти, — улыбнулась я.

— Или трагичная. Смотря с какой стороны посмотреть.

Мы шли молча, слушая крики чаек и шум волн.

— Элиза, — вдруг сказал Рихард, останавливаясь. — А как мы назовём ребёнка?

Я замерла, поражённая вопросом. Как-то не думала об этом всерьёз, всё время занимали заботы о безопасности, обустройстве, выживании.

— Я… не знаю, — честно призналась я. — Если мальчик… может, в честь твоего отца?

Он покачал головой.

— Хельмут. Хорошее имя, но слишком тяжёлое для ребёнка. Пусть у него будет что-то более светлое.

— Тогда, может, Фридрих? В честь деда?

— Фридрих Вальтер, — он попробовал на вкус. — Звучит. А если девочка?

Я задумалась, глядя на море.

— Я хотела бы назвать её Марией. В честь моей бабушки. Она была единственной в семье, кто относился ко мне по-доброму.

— Мария, — повторил он. — Красиво. Мария Вальтер.

— Тебе нравится?

— Мне нравится всё, что нравится тебе, — он обнял меня, прижимая к себе. — Ребенку достанется моя фамилия и отчество. Пусть тебе хоть имя останется.

Мы стояли так, обнявшись, и я чувствовала, как внутри разливается тепло. Впереди была целая жизнь, полная неизвестности, но сейчас, в этот момент, было только счастье.