Кабинет отца был его крепостью, тёмное дерево, книги по геральдике и праву, портреты суровых предков на стенах. Он стоял у камина, в котором, несмотря на дневной свет, пылали дрова.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь.

Я села в кресло напротив его массивного стола.

— Твоя мать говорила с тобой? — спросил он.

— Говорила.

— И? — он наконец повернулся. Его лицо было усталым и жёстким.

— Ты понимаешь всю серьёзность положения?

— Понимаю, что вы продали меня, а теперь хотите, чтобы я продолжала платить по вашим счетам, — сказала я прямо. Внутри всё дрожало, но голос не подвёл.

Отец побледнел от гнева.

— Это не плата по счетам! Это долг! Долг перед семьёй, перед именем, которое ты носишь! Мы дали тебе всё! Образование, положение…

— Чтобы обменять его на титул и деньги Энзо, — перебила я.

— Вы не дали мне выбора. Вы даже не спросили.

— Выбора? — он горько рассмеялся.

— У тебя никогда не было выбора, девочка. Ты родилась аристократкой. Это значит, что твоя жизнь, твой брак, твоё тело — всё принадлежит семье. Это закон нашего круга. Закон, который ты сейчас пытаешься сломать ради какого-то… солдата.

— Он больше, чем солдат. И он относится ко мне как к человеку. Он уважает меня и мой выбор. Иногда приобретённая семья всё-же лучше…

— Он не наш! — отец ударил кулаком по каминной полке. Звякнули какие-то безделушки.

— Он из другого мира. Он играет по другим правилам. И когда ему надоест твоя драконья метка и твоё мятущееся сердце, он уйдёт. А ты останешься ни с чем. Ни мужа, ни титула, ни семьи. Одна. Ты этого хочешь?

Его слова били по больным местам, по тем самым страхам, что иногда просыпались во мне глубокой ночью.

— Я уже была одна, отец. В том браке. И это было хуже, чем одиночество. Это была тюрьма. А что касается семьи… — я встала, глядя ему прямо в глаза,

— вы перестали быть моей семьёй в тот день, когда подписали контракт, не глядя мне в лицо. Вы сами это сделали.

Он смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Не раскаяние. Скорее, осознание полного провала, краха всех расчётов.

— Значит, ты не отступишь, — произнёс он глухо. — Даже ради умирающей матери. Даже ради нас.

— Я отступила на три года. Больше не буду. А вы… вы всегда найдёте выход, отец. Вы же мастера интриг. Может, найдёте другую наивную девочку для своих сделок. Или, — я сделала паузу, — может, уже нашли другой способ удержать титул. Более… прямой.

Я не планировала говорить этого. Слова сорвались сами. Отец замер. Его взгляд стал острым, как лезвие.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего. Просто мысли вслух. После того, что случилось с Энзо, многие вещи начинают выглядеть иначе.

Мы мерялись взглядами ещё несколько секунд. Потом он отвернулся к огню.

— Уходи, Элиза. Ты сделала свой выбор. Неси его последствия. И не приходи ко мне за помощью, когда этот твой генерал бросит тебя, а весь свет от тебя отвернётся.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как трясутся колени. Но внутри, вопреки всему, была странная, горькая лёгкость. Всё сказано. Мосты сожжены.

Чтобы прийти в себя, я вышла в зимний сад — длинную застеклённую галерею с увядающими в кадках растениями. Здесь было тихо, холодно и пусто. Или почти пусто.

Тони сидел на каменной скамье у фонтана, который не работал зимой, и курил тонкую сигару. Увидев меня, он улыбнулся тем же наглым, беззаботным образом.

— Ну что, сестрёнка, разнесла в щепки старика? Слышал, голоса повышали.

— Это не твоё дело, Тони.

— Всё, что происходит с семьёй — моё дело, — он выпустил кольцо дыма. — Особенно теперь, когда ты решила её потопить.

Я хотела пройти мимо, но он продолжил.

— Хотя, если честно, я тебя почти понимаю. Энзо — тот ещё подонок. Сидеть с ним в одной комнате, испытание. А быть его женой… — он свистнул.

— У тебя крепкие нервы, что выдержала три года.

Я остановилась и посмотрела на него.

— Что тебе нужно, Тони?

— Просто поболтать. Соскучился по сестричке. — Он потушил сигару о каменный пол.

— Скажи, а твой генерал… он действительно верит, что это «истинная пара»? Или просто использует ситуацию?