— Заслуживает, — перебил я, поворачиваясь к ней. — Но не так. Не ложью, не подставами, не игрой на чувствах невинных людей. Ты хотела справедливости? Иди в суд. Дай показания. Предъяви настоящие доказательства, если они у тебя есть. Но не смей больше втягивать мою семью в свои игры.

Она опустилась на колени перед камином, глядя, как догорают последние листы.

— Что теперь? — спросила она тихо.

— Мы вернёмся через несколько дней, — сказал я. — Элиза и я. А тебе… тебе пора уезжать. Сегодня же. Я дам денег, документы, всё, что нужно. Но чтобы к нашему приезду тебя здесь не было.

Она подняла на меня глаза, полные боли.

— Ты меня прогоняешь?

— Я не смогу защищать тебя вечно. Особенно теперь, когда у меня есть семья. Элиза носит моего ребёнка, Катарина. И я не позволю, чтобы вы с твоими играми подвергали их опасности.

Она замерла, переваривая услышанное.

— О, боги… — она закрыла лицо руками. — Рихард, прости. Я не знала, что… Если бы…

— Что ты не знала? Плевать, это не меняет того, что ты сделала. — Я подошёл к ней, помог подняться. — Я не держу зла. Ты моя сестра, и я буду любить тебя, что бы ни случилось. Но сейчас тебе нужно уехать.

Она кивнула, смахивая слёзы.

— Хорошо. Я уеду. Сегодня же.

— Я провожу тебя до границы, — сказал я. — И прослежу, чтобы всё было чисто.

Мы стояли посреди комнаты, глядя друг на друга. В огне догорали последние искры фальшивых документов. А в моём сердце догорала последняя надежда на то, что мы можем быть семьёй. По крайней мере, сейчас.

— Прости, Рихард, — прошептала Катарина.

— Прощаю.

Я вернулся в дом у моря через два дня. Элиза ждала меня на пороге, бледная, встревоженная, сжимая руки на животе. Увидев меня, она выдохнула и бросилась в объятия.

— Ты вернулся, — прошептала она. — Я так боялась…

— Я же обещал, — я прижал её к себе, чувствуя, как уходит напряжение последних дней. — Я всегда возвращаюсь.

— Что случилось? Где Катарина?

Я вздохнул.

— Пойдём в дом. Я расскажу тебе всё. Это долгая история.

Мы прошли в гостиную, сели у камина. Я взял её руки в свои и начал рассказывать, всё, без утайки. О Катарине, о её бывшем муже, о поддельных документах, о письме от Тони. Элиза слушала молча, и с каждым моим словом её лицо становилось всё печальнее.

— Она подделала письмо Тони? — переспросила она, когда я закончил. — То, которое я получила в тот день?

— Да. И адрес она знала потому, что сама бывала в том доме раньше, что-бы подбросить документы.

Элиза закрыла глаза.

— Бедный Тони, даже после смерти покоя нет — прошептала она.

— Прости, — я привлёк её к себе. — Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Я отправил её прочь. Она больше не вернётся.

— Не нужно было, — Элиза открыла глаза и посмотрела на меня. — Она твоя сестра, но она сделала неправильный выбор. Может быть, когда-нибудь…

Я кивнул.

— Не сейчас.

— Я люблю тебя, — сказал я, целуя её в макушку.

— И я тебя, — ответила она. — И мы справимся. Со всем справимся.

После возвращения Рихарда жизнь снова вошла в спокойное русло. Но это было другое спокойствие, не тревожное, не выжидательное, а настоящее, глубокое, как море за окном. Как-же тут хорошо. Мы словно отгородились от всего мира невидимой стеной, и внутри этой стены было только наше тепло, наши разговоры, наши объятия.

Прошло несколько дней. Я просыпалась каждое утро с чувством благодарности, за то, что он рядом, за то, что наш ребёнок растёт внутри меня, за то, что мы живы. Мы гуляли по берегу, собирали выброшенные морем камушки, разговаривали о будущем.

— Знаешь, — сказала я однажды вечером, глядя на закат над морем. — Я не хочу уезжать отсюда.

Рихард обнял меня со спины, положил подбородок мне на макушку.

— Я знаю. Мне тоже здесь нравится.

— Обещай мне, — я повернулась к нему, заглядывая в глаза. — Обещай, что мы вернёмся сюда. Что наш ребёнок будет расти здесь, у моря. Что это станет нашим домом. Настоящим.

Он смотрел на меня долго, серьёзно, и в его серых глазах отражался закат.

— Обещаю, — сказал он наконец. — Мы вернёмся. Обязательно. И сделаем здесь всё, о чём ты мечтаешь.