— Твоя мать, — он откашлялся, выбирая слова. — Согласно письму, она серьёзно больна. «Силы оставляют её». Они… просят тебя приехать.

Словно кто-то ударил меня в живот. Не от жалости — её почти не было. От нелепости. От наглости. После нескольких лет молчания, после того как они продали меня, как вещь, они вспоминают обо мне только тогда, когда им что-то нужно? Или когда им угрожает опасность потерять титул?

— Я не поеду, — выдохнула я, отворачиваясь. Голос звучал твёрже, чем я чувствовала.

— Мы не близки. Родственные связи… они не обязывают меня бросать всё и мчаться к постели женщины, которая видела во мне только разменную монету.

Рихард положил письмо на консоль. Он подошёл ко мне, взял за плечи и заставил посмотреть на себя.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал он тихо.

— И часть меня хочет сжечь это письмо и забыть о нём. Но подумай. Это рычаг. Если твоя мать и вправду больна, а ты проигнорируешь это, общественное мнение будет против тебя. Это испортит твою репутацию в глазах суда, когда дойдёт до развода. А если это ловушка… лучше встретить её лицом к лицу, чем ждать, когда она настигнет тебя здесь.

— Ты предлагаешь поехать? — спросила я, чувствуя, как страх и нежелание борются внутри.

— Я предлагаю поехать вместе, — поправил он. Его пальцы слегка сжали мои плечи.

— Завтра. Мы отправимся рано утром. Я буду рядом. Что бы это ни было, болезнь или спектакль, мы справимся. Вместе.

В его словах была не просто логика. Была та самая железная опора, на которую я могла положиться, даже когда всё внутри кричало «беги». Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. Мне так хорошо рядом с ним, а ему со мной? Вот бы залезть в его голову…

— Хорошо, — прошептала я наконец. — Вместе.

Он отпустил мои плечи, провёл рукой по волосам, снимая заколки, от которых давно уже не было толку.

— Пойдём, — сказал он мягко. — Нужно смыть с себя весь этот день.

Он повёл меня не в ванную комнату. Она была просторной, с огромной медной ванной, похожей на маленький бассейн. Рихард пустил воду, и вскоре помещение наполнилось паром и звуком журчащих струй. Он помог мне расстегнуть платье, снять испачканный дымом и пылью наряд. Его движения были медленными, бережными, без намёка на страсть — только забота.

Я вошла в горячую воду, и она обожгла кожу приятным, смывающим напряжение жаром. Через мгновение Рихард, скинув свой мундир и рубашку, шагнул в ванну напротив меня. Вода поднялась почти до краёв. Он откинулся на медный борт, закрыл глаза на секунду, и я увидела на его лице ту же усталость, что чувствовала сама.

— Прости, — тихо сказал он, не открывая глаз. — Мне жаль, что всё так выходит. Что покоя, кажется, не будет никогда. Ни для тебя, ни для нас.

Его слова, полные редкой для него уязвимости, растрогали меня сильнее, чем любая страсть. Я перебралась через воду, устроилась рядом, прижавшись спиной к его груди. Он обнял меня, его руки легли поверх моих на краю ванны.

— С тобой мне не нужен покой, — сказала я, глядя на круги пара, поднимающиеся к потолку.

— Покой — это скучно, я уже смирилась. Это тихий ужин с Энзо и взгляды в пустоту. А с тобой… с тобой есть жизнь. Даже когда она пытается нас убить или разлучить. — Из груди вырвался тихий смешок.

Он рассмеялся — тихий, хриплый звук где-то у меня над ухом. Потом опустил голову, и его губы коснулись моего виска.

— Я очень рад, что ты появилась в моей жизни, Элиза, — прошептал он, и его голос приобрёл такую серьёзность, что у меня замерло сердце. Рука Рихарда отпустила мою и поднялась, чтобы мягко взять меня за подбородок, повернуть моё лицо к своему. В его глазах, обычно таких холодных, горел тёплый, ясный свет.

— Ты не представляешь, как сильно. И как я тебя люблю.

Время остановилось. Шум воды, пар, усталость, всё исчезло. Остались только его слова, висящие в воздухе между нами, и его взгляд, проникающий в самую душу.

Я не думала, что слова могут быть такими простыми и такими всесильными. Они сломали последнюю стену, растопили последний лёд. Я подняла руку, прикоснулась ладонью к его щеке, к шраму на брови.

— И я тебя люблю, — выдохнула я. — Так сильно, что иногда мне страшно.

Больше слов не было нужно. Он наклонился, и наши губы встретились.

Этот поцелуй не был похож ни на один предыдущий. В нём не было отчаяния первых прикосновений, не было ярости их ссоры, не было даже страсти недавней близости. В нём была медленная, всепоглощающая нежность. Глубокое, безмолвное признание.