— Свет полнится сплетнями, знаешь ли. Особенно когда речь идёт о такой… яркой паре.

— Довольно, Тони, — сухо пресёк отец.

— Гости устали с дороги. Элиза, твоя мать ждёт. Она… слаба. Но очень хотела тебя видеть.

Он повёл нас по другому коридору, на второй этаж. Воздух здесь пах лекарственными травами. Отец приоткрыл дверь в просторную, слабо освещённую спальню.

— Катрина? Дорогая, к тебе гости.

В огромной кровати с балдахином, утонув в груде подушек, лежала моя мать. Я не видела её с самой свадьбы. Она сильно изменилась. Когда-то гордая, статная женщина, теперь она казалась хрупкой и высохшей. Её лицо было бледным, с синеватыми тенями под глазами, но когда она увидела меня, в них вспыхнул слабый свет.

— Элиза… — её голос был тихим, хриплым. Она попыталась приподняться.

Я неловко подошла к кровати. Стоять рядом, видеть её такой беспомощной, было странно и невыносимо. Я не чувствовала той связи, того порыва, который, вероятно, должна была испытывать дочь. Была только пустота и неловкость.

— Мама, — произнесла я, и слово застряло в горле.

Рихард, видя моё замешательство, мягко, но уверенно взял инициативу на себя. Он подошёл с другой стороны кровати и слегка склонил голову.

— Госпожа Катрина. Рихард Вальтер. Очень рад вас видеть, хотя и при печальных обстоятельствах.

Мать перевела на него взгляд, и на её губах дрогнула слабая улыбка.

— Генерал… Я слышала. Вы так добры, что приехали с моей девочкой. Я так… так по ней скучала. — Она протянула ко мне исхудалую руку. Я машинально взяла её. Её пальцы были холодными и лёгкими, как птичьи косточки.

— Она мне постоянно снится. Маленькой. Бегает по саду…

Её слова, полные какой-то болезненной, вымученной нежности, резали слух. Это была не та женщина, что холодно инструктировала меня перед встречей с женихом, обсуждая только выгоды союза.

Мы пробыли в комнате недолго. Мать быстро устала, её веки начали слипаться. Мы вышли в коридор, и отец предложил пройти к ужину.

Столовая, как и всё в этом доме, была большой, торжественной и холодной. Нас усадили за длинный полированный стол, способный вместить двадцать человек, но сегодня приборов было всего четыре. Присутствовали только отец, Тони, Рихард и я. Мать, понятное дело, отсутствовала.

Первые блюда прошли в тяжёлом, церемонном молчании, нарушаемом лишь тихими вопросами о дороге и погоде. Потом отец отпил вина и посмотрел на меня прямо.

— Ну, Элиза. Расскажи. Что происходит с Энзо? Мы слышали… тревожные вещи.

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Я почувствовала, как под столом рука Рихарда легла мне на колено — твёрдое, ободряющее прикосновение.

— Он был ранен, — тихо сказала я, откладывая вилку.

— Его нашли в кабинете начальника охраны. Детали расследуются.

— Ранен? Серьёзно? — Тони присвистнул. — И как он, бедняга, держится?

Я посмотрела на брата, и в его тоне явно слышалось не сочувствие, а живое, почти неприличное любопытство.

— Он жив, — сухо ответил Рихард, прежде чем я успела открыть рот.

— Этого пока достаточно.

Отец проигнорировал его вмешательство, не сводя с меня взгляда.

— И почему вы решили… разойтись? — Он произнёс это слово так, будто речь шла о дурно воспитанной собаке, которую приходится отдавать.

— Были какие-то… недоразумения? Разногласия?

Давление становилось ощутимым. Я чувствовала, как сжимается желудок. Они хотели услышать, что это моя прихоть? Моя ошибка?

— Недоразумения? — наконец выдавила я. — Отец, он…

— Он вёл себя отвратительно, — чётко и громко закончил за меня Рихард. Его голос прозвучал в тишине столовой, как удар хлыста.

— Он унижал её, изменял ей открыто и в конце концов выставил на улицу, лишив средств к существованию. Ни одна женщина не обязана терпеть подобное обращение. Ни по каким договорам.

Наступила пауза. Отец покраснел, но не от стыда, а от раздражения. Тони же фыркнул и откинулся на спинку стула.

— Ну, трудно, сестра, очень трудно, — протянул он с наигранным сочувствием.

— Но могла бы и потерпеть. Брак, дело серьёзное. Не игрушка. Особенно такой брак.

Я молчала, сжав руки в кулаки под столом. Слова застревали в горле комком ярости и беспомощности.

— Она не обязана терпеть, — повторил Рихард, и в его голосе зазвучала опасная, стальная нотка.