Рихард стоял у карты, что висела на стене, и что-то отмечал цветными булавками. Он обернулся на мой шаг, и его лицо было той самой каменной маской, за которой ничего нельзя было прочесть.

— Вы опоздали на десять минут, — произнес он ровным, бесстрастным тоном, каким читают строевой устав.

— Учитывая вчерашние события, замечание устное. Приступайте к работе. На вашем столе — текущие задачи.

Он повернулся к карте спиной, давая понять, что разговор окончен. Все мои приготовленные слова застряли комом в горле. Я молча вышла, ощущая ледяной ожог где-то под ребрами. Какая я трусиха.

Мой стол действительно был завален. Папки с отчетами по интендантской службе, кипа неразобранной корреспонденции, несколько криво написанных от руки рапортов, которые нужно было перепечатать. Работа на три дня. Я села и открыла первую папку, пытаясь сосредоточиться на колонках цифр. Они плыли перед глазами.

Весь день прошел в монотонном, напряженном молчании. Он выходил из кабинета, молча клал новые бумаги на край моего стола или забирал готовые, не глядя на меня, не произнося ни слова сверх необходимого: «К пяти», «Перепишите», «Архив, 74-й год». Я работала, чувствуя, как тишина и это ледяное отчуждение сжимают горло тугой петлей. Это было хуже любых упреков. Вне работы он был совсем другим.

К четырем часам, движимая скорее упрямством, чем надеждой, я заварила чай. Черный, крепкий, две ложки сахара. Ритуал, унаследованный от Фриды. Последняя ниточка, связывающая с прошлым, которое было всего несколько дней назад. Я постучала и вошла.

Он сидел за столом, уткнувшись в документы. Поставила кружку рядом. Он кивнул, не отрываясь.

— Мне нужно поговорить, — сказала я, и голос прозвучал хрипло от целого дня молчания.

Он медленно поднял взгляд. В его лазах не было ни ожидания, ни тепла. Было терпение, граничащее с раздражением.

— У меня мало времени. Говорите.

Я вынула из кармана платья бархатную перчатку и записку, положила их поверх рапорта, который он читал. Он посмотрел на них, и на долю секунда что-то мелькнуло в глубине его взгляда — острый, холодный блеск, тут же погашенный. Он взял записку.

— Этой ночью кто-то был под моим окном. Оставил это, — начала я, заставляя себя говорить четко, без дрожи.

— Монограмма «S.» Пятно краски. Угроза, но с непонятной отсылкой. Я… навела справки. Это пахнет делом Гензера. Убийством в Старом Порту семь лет назад. Там было клеймо на запястье.

— К Фриде заходила, да? Амель хорошо знает это дело.

Я выложила все, что узнала от Фриды и Амеля. Ждала реакции.

Он положил записку, его пальцы, слегка постучали по бумаге.

— «Молот Судьбы», — произнес он так же сухо.

— Секта маргиналов. Их разогнали и казнили лет 10 назад. Кто-то играет в страшные истории, используя старые слухи.

Он отодвинул перчатку, будто простую тряпку, а не ценную улику.

— А что до дела Гензера… Да, меня отстранили. Влиятельные семьи. Я согласился на перевод, сказав своим, что дело тупик. Чтобы не сеять недоверие. Не героический поступок, но к сегодняшнему дню отношения не имеет.

Его тон был убийственно спокоен. Будто мы обсуждали погоду или отчет о фураже. Ни тени волнения, ни попытки обсудить угрозу. Только холодное отрицание.

— Но почему Сильвия? — не сдавалась я, чувствуя, как внутри все холодеет.

— Зачем ей эти намеки? Вдруг это не просто игра? Вдруг кто-то…

— Сильвия, — перебил он, и в голосе впервые прозвучало нечто вроде усталого презрения, — патологическая лгунья. Ей нужна драма. Она купается в ощущении собственной значимости. Энзо платит ей за спектакль. Их цель, заставить вас паниковать. И судя по всему, — его взгляд скользнул по моему лицу, — они преуспевают.

От этих слов меня обожгло. «Заставить вас паниковать». Он не сказал «нас». Он отделил себя. Поставил меня в позицию слабой, поддающейся на провокации истерички.

— Я не паникую! — голос сорвался, предательски дрогнув.

— Я анализирую угрозу! Которая пришла ко мне в дом, который вы сами выбрали!

Он встал. Тень накрыла стол, а вместе с ним и меня.

— Именно поэтому, — произнес он с ледяной, неоспоримой четкостью, — вы сегодня же переезжаете ко мне. Это не обсуждению. Это приказ.

Мир накренился. Я смотрела на него, не веря своим ушам.

— Нет… Мы же… вы сами говорили о репутации…

— Репутация, тактическая помеха. Безопасность же, стратегический приоритет, — отрезал он. Его тон не допускал возражений.