— Я устроил в кабинете допрос с пристрастием, думал, кто-то из штаба болтлив. Ничего. Потом пропала еще одна бумага. И тогда я… заподозрил. Не хотел верить. Но однажды, когда она пришла ко мне в кабинет с обедом (что она делала крайне редко), я вышел на минутку, а вернувшись, увидел, что сумка ее стоит чуть ближе к столу… и выглядит не так, как стояла. Я не лазил в нее тогда. Но позже, в тот же вечер, мы поссорились. Она в истерике кричала, что я ее не ценю, швыряла вещи. И из ее сумки, которая упала, выскользнул сложенный листок.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я слушала, затаив дыхание.

— Я спросил прямо. Сначала она отнекивалась, потом закричала, что я сумасшедший, что это ее заметки для светской хроники (она тогда вела колонку в одной газетенке). Но почерк… чернила… Это была копия служебного документа. Я потребовал объяснений. Тогда она перешла на личности. Сказала, что я сухарь, что ей скучно, что она хотела «почувствовать себя причастной к чему-то важному», а я ее отталкиваю. А потом… — он резко выдохнул,

— Потом заявила, что разрывает помолвку. Что я недостоин ее, что я обычный солдафон, который лазит в сумки к женщинам. И ушла. На следующий день ее отец официально расторг помолвку, сославшись на «несходство характеров». Документы, которые пропали… так и не нашли. Думаю она их продавала. Но и никаких инцидентов не случилось.

Он замолчал, глядя на свои руки.

— Я тогда почувствовал себя последним дураком. И предателем. Допустил такое рядом. Поставил под угрозу людей. После этого… после этого я решил, что личная жизнь, это роскошь, которую я не могу себе позволить. Пока не встретил тебя.

Я протянула руку через пространство кареты и накрыла его сжатый кулак своей ладонью. Он вздрогнул, но не отдернул руку.

— Она ненавидит меня, Элиза, — тихо сказал он.

— И теперь она с Энзо. Он для нее идеальная игрушка: тщеславный, влиятельный, готовый на все, чтобы унизить людей, который чем-то насолили. Но Энзо не знает всей правды о ней. Он думает, что она просто обиженная невеста. А она… она умеет играть грязно. И они друг другу этого не скажут. Каждый думает, что использует другого.

Карета остановилась у дома. Рихард не двигался.

— Я все обдумаю, — сказал он наконец. — Нужно понять, какую игру она ведет сейчас. И какую роль в ней отвели Энзо. Она не стала бы просто помогать ему из мести. У нее всегда есть свой интерес. Пусть помогать этому говнюку совсем не хочется

Он открыл дверцу, вышел и помог мне спуститься. Ночь была холодной и звездной. Он стоял передо мной, высокий и мрачный в своем плаще.

— Я пойду домой, — произнес он.

Мне так хотелось, чтобы он остался. Чтобы эта ночь не заканчивалась этой тяжелой правдой и одиночеством. Чтобы он снова был рядом, как тогда, после кошмара. Но я видела напряжение в его плечах, тень боли в глазах. Он нес на себе груз не только нашей войны, но и старых ошибок, которые снова вышли на свет. Я промолчала, лишь кивнула.

— Спокойной ночи, Рихард.

Он наклонился и быстро, почти нежно, коснулся губами моего лба.

— Спокойной ночи, Элиза. Запри дверь.

Он повернулся и зашагал прочь, его фигура быстро растворилась в зимней темноте. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как холод проникает под плащ, и сердце сжимается от тревоги и острой нежности.

Повернулась к двери, собираясь с мыслями, как вдруг она распахнулась изнутри. На пороге стояла молодая женщина, чуть старше меня, с круглым лицом, обрамленным пушистыми каштановыми кудрями, и в переднике. В руках она держала мусорное ведро.

— Ой! — воскликнула она, увидев меня.

— Простите, я не знала, что кто-то стоит! Вы, наверное, новая соседка? Тот, что на втором этаже?

Ее голос был звонким и открытым, а улыбка такой искренней, что мое напряжение немного ослабло.

— Да, — кивнула я, пытаясь улыбнуться в ответ. — Элиза.

— Я Юма! — она широко улыбнулась, выставив ведро за дверь. — Живу напротив. О, я видела, как вы заселялись с этим… серьезным господином. И со стариками. Очень мило! Вы только представьте, как я обрадовалась, когда узнала, что тут будет жить молодая женщина! А то одни пенсионеры да военные, скучно.

Она говорила быстро и живо, жестикулируя. Было в ней что-то такое домашнее, уютное, что невольно вызывало доверие.

— Рада познакомиться с вами, Юма, — сказала я искреннее.

— О, да бросьте формальности! Давай на ты! — махнула она рукой.

— Мы же соседи! Если что нужно, стучите. Я шью на заказ, кстати. Платья, кофты. Если что подправить или сшить нужно, обращайтесь, со скидкой для своих! — Она подмигнула.

Ее болтовня была таким контрастом после мрачных мыслей и тяжелого разговора в карете, что я почувствовала легкое головокружение.

— Спасибо, я буду иметь в виду.