В слабом свете, пробивавшемся сквозь занавески, я разглядела изящную женскую перчатку. Темно-бордового бархата, тонкой работы, с крошечными жемчужинами, нашитыми у запястья. Она была в пятнах уличной грязи, а на внутренней стороне ладони, там, где ткань светлее, проступало неясное пятно — ржаво-коричневое, похожее на… на кровь.

К перчатке был приколот маленький, сложенный вчетверо листок бумаги. Руки у меня дрожали так, что я едва развернула его.

На нем был напечатанный на пишущей машинке текст, неровными, прыгающими строчками:

«НАСТОЯЩАЯ МЕТКА НЕ ОСТАВЛЯЕТ ГРЯЗНЫХ СЛЕДОВ. А ТВОЯ УЖЕ НАЧАЛА ПАХНУТЬ КРОВЬЮ. УЙДИ САМА, ПОКА ЕЩЕ МОЖЕШЬ. ИЛИ СТАНЕШЬ СЛЕДУЮЩЕЙ, КТО ИСЧЕЗНЕТ В СТАРОМ ПОРТУ. СПРОСИ СВОЕГО ГЕРОЯ, ВСЕГДА ЛИ ОН БЫЛ ГЕРОЕМ. ОН ЗНАЕТ. ВСЕГДА ЗНАЛ»

Текст плавал перед глазами… Это про меня? «Пахнуть кровью»… И эта перчатка. Чья она? На ум пришла только одна особа, чей стиль подходил под это изысканное, ядовитое убранство. Сильвия.

Это была не попытка проникновения. Это было послание. Угроза. Но сама ли она лезла? Сомневаюсь. Она не собиралась меня убивать. Она хотела посеять страх. Сомнение. Заставить меня усомниться в Рихарде. «Он знает. Всегда знал». Знает что?

И главное — зачем? Чтобы я, испугавшись, убежала? Сломалась? Или… чтобы я побежала к нему с вопросами, устроила сцену недоверия, расколола наш и без того хрупкий союз изнутри?

Я сжала перчатку и записку в кулаке. Страх постепенно отступал, сменяясь холодной, ясной яростью. Они думали, что я та же Элиза, что три года молча проглатывала оскорбления. Они ошибались. Я не побегу. И не стану истерить.

Я осторожно поднялась, подошла к окну и дернула шнур, полностью закрыв тяжелые портьеры. Потом зажгла лампу. Комнату заполнил теплый, желтый свет. Он разгонял тени, делал угрозу за окном менее реальной.

Я села за стол и положила перед собой перчатку и записку. Нужно было думать. Сильвия играла в какую-то свою игру, параллельную игре Энзо. Она что-то искала. И она была уверена, что Рихард что-то об этом знает.

Мне нужны были ответы. Но не те, что хотела получить Сильвия. Я не пойду к Рихарду с криком «Что ты от меня скрываешь?». Я приду к нему с фактами. С этой перчаткой. С этой запиской. И спрошу спокойно. Как союзница. Как… как та, кто решил идти до конца.

Но сначала… сначала нужно было проверить одну мысль. Я взяла перчатку и поднесла к лампе. Жемчужины были мелкими, но настоящими. Бархат — дорогим, хотя и испачканным. На внутренней стороне манжета, почти невидимая, была вышита миниатюрная монограмма: тонкие, изящные буквы «S.».

А пятно… Я потянулась к кувшину с водой, намочила уголок полотенца и осторожно провела по темному пятну. Красно-коричневая краска немного размазалась. Краска. Театральная или еще какая-то. Постановка. Все это было театром. Жутким, отвратительным, но театром. Она пыталась меня напугать дешевыми трюками. И почти преуспела.

Я глубоко вздохнула. Теперь план был ясен. Дождаться утра. Пойти к Фриде и Амелю. Поговорить с Рихардом.

Я спрятала перчатку и записку в потайной карман своей сумочки, потушила свет и снова легла в кровать. На этот раз я не закрывала глаза, прислушиваясь к каждому шороху. Но за окном было тихо. Послание доставлено. Сеанс психологической пытки завершен.

Утро пришло. Я встала, оделась в свое самое простое и удобное платье, тщательно заплела волосы и наложила минимум пудры — сегодня не до красоты. Сумочка с уликой была со мной.

Выходя из комнаты, я почти столкнулась с Юмой. Она выходила одновременно, с большим портфелем для шитья в руках.

— О, доброе утро, Элиза! — она сияла, как будто и не было этой тревожной ночи. — Выспались? Не выглядите, честно говоря… Все в порядке?

— Да, просто… беспокойная ночь, — уклончиво ответила я.

— Понимаю, на новом месте всегда непривычно, — кивнула она.

— Я как раз бегу к клиентке, снимать мерки. А вы куда?

— К знакомым, — сказала я, не вдаваясь в подробности.

— Ну тогда удачи! Не забывай про чай! — И она весело засеменила вниз по лестнице.

Ее жизнерадостность была как глоток свежего воздуха. На мгновение я позавидовала ее простой, понятной жизни: клиентки, ткани, чай с жасмином. Но тут же отогнала эту мысль. У меня была своя жизнь.

Я вышла на улицу и быстрым шагом направилась в сторону штаба. По дороге зашла в маленькую кондитерскую и купила коробку шоколадных конфет — гостинец для Фриды и Амеля, как хорошо, что Фрида все-же написала мне свой адрес.

Фрида открыла дверь своего уютного, пропахшего пирогами и табаком дома, и ее лицо сразу же стало серьезным, увидев мое выражение.

— Заходи, милочка, заходи. Чуяло мое сердце, что ты сегодня пожалуешь. Амель! Гостя принимаем!