Боль концентрируется где-то в верхней части головы, привнося необычайную, жесткую ясность в мысли.
– В чем же ее вина, если это я сломался?
Мама непроизвольно прижимает половник к груди и испуганно смотрит.
Не понимает.
Как и я не понимал еще час назад.
– Она ребенка нашего потеряла, – подаюсь вперед.
И говорю это не маме.
Говорю это себе.
– Понимаешь? Потеряла нашего ребенка, а что сделал я?
– Такое бывает, сынок. На все воля Божья. Ты-то в чем виноват?
– В предательстве, мам. Я предал ее. В самый тяжелый момент нашей жизни я ее предал. Ушел уже тогда, когда вроде и был рядом.
– Да что ты такое говоришь, Володя? Она же тебя сама выгнала! Она! Не ты…
– Нет, мама, – поднимаюсь и подхожу к маме вплотную. – Но и это не самое страшное.
Улыбаюсь горько, а в горле ком. Я, здоровый взрослый мужик, стою со слезами на глазах.
– А что? – шепчет мама.
– Я хуже Иуды, – отвечаю. – В своей слабости я ее обвинил. Добил после предательства, понимаешь?
Мама замирает.
По глазам вижу, что старается понять, но… материнская любовь сильнее.
Она простила бы мне что угодно. И это правильно.
А вот Вера не простит. И это тоже правильно.
– Мам, я тебя очень люблю. Но не говори о Вере никогда плохо. Ее я тоже очень и очень люблю.
Разворачиваюсь и у порога бросаю через плечо:
– Я не буду есть, мам.
Глава 53
Владимир
Утро разрывает настойчивое жужжание мобильного на толе возле кровати.
С трудом разлепляю глаза.
Состояние такое, будто вчера водки выпил или дубиной по голове получил.
Может лучше бы и получил – шишка поболит-поболит и пройдет, а вот с Верой мы…
Телефон зудит и зудит.
Противно, мерзко, заставляя меня возвращаться в реальный мир.
И кому я мог понадобиться с утра?
Рабочие дела все поставлены на паузу, а вопрос моего ухода – чисто технический.
Плевать. Буду спать дальше.
Усталость заполняет меня словно свинцом.
Не хочу вставать. Не буду ни с кем разговаривать…
Но телефон, зараза, не унимается.
Протягиваю руку и нащупываю мерзкий аппарат.
Номер не знакомый.
Мошенники, наверное… Что-то заставляет меня смахнуть по экрану.
– Здравствуйте… – голос не знакомый.
–…меня зовут Анатолий Ефремович Кужелин. Я представляю интересы Веры Александровны Абрамовой в бракоразводном процессе…
Ледяной пот прошибает меня.
Это все по-настоящему.
Господи, по-настоящему.
Стискиваю зубы, чтобы не закричать.
В глазах темнеет.
– Слушаю вас, – хриплю в трубку и откашливаюсь.
– Я бы хотел предложить вам встречу и обсудить аспекты этого процесса. Мирно, цивилизованно…
– Что вы хотите? – переспрашиваю.
В голове ужасная каша. Боль простреливает.
Ясно бьется только одна мысль: я теряю Верю. Я теряю Веру.
Это правда. Это чертова правда.
Хочется завыть, зарычать и… придушить этого адвокатишку – гиену, которая кормится на людском горе.
– Встретиться, – спокойно повторяет адвокат. – И обсудить детали.
– Не хочу ничего, – провожу ладонью по лицу. – Не нужны мне никакие детали.
– Но, постойте, проще же обо всем договориться, чем доводить дело до суда и прочих разбирательств.
– Не будет суда. Ничего не надо – оформите все в интересах Веры. Я все подпишу. Оставляю ей все…
В трубке повисает молчание.
Оно тянет и рвет мне душу, как и разговоры о деньгах.
Да плевать я хотел на все деньги мира!
– Вы уверены? – вежливо осведомляется адвокат.
– Абсолютно. Делайте, – кладу трубку и бросаю телефон на кровать.
Он соскальзывает по одеялу и падает на пол – плевать.
Почему-то именно этот разговор о разводе с адвокатом ставит для меня точку.
Глупость какая-то, но это так.
Апатия достигает апогея.
Если она ставит точку, то… я сделаю ее началом нового отсчета.
Поднимаюсь на постели. Кожу покрывает еще не высохший липкий пот.
Она хочет развода? Пусть так. Я дам ей его.
Но это не значит, что все закончено – это только штамп в паспорте.
Я все еще могу быть рядом. Все еще могу и стану добиваться ее прощения.
Какой-то внутренний реактор разгорается, смывая свинцовую усталость.
Вскакиваю с кровати и бегу в душ – мне срочно, безумно срочно нужно смыть с себя все… это.
Включаю воду и залезаю еще под холодные струи. С наслаждением фыркаю и отплевываюсь. Втягиваю ноздрями влажный, пахнущий чистотой воздух.
Осознание кружит голову.
Я не смогу все исправить.
Это невозможно.
Мысль эта – кристально ясна в сознании.
И как я раньше этого не понимал?