И сам становится источником взрослых сложностей, и ставит очень взрослые вопросы.

Как я должна ответить на этот вопрос? Не представляю.

– Некоторые вещи простить почти невозможно, – отвечаю искренне.

Как объяснить сыну, что я сама – другая теперь?

Измена его отца надломила меня старую, но не сломала.

Это я знаю с уверенностью – потому что чувствую. Ежедневно. Ежеминутно.

И даже сейчас: сначала с Володей, теперь с Максимом – с самыми важными мужчинами моей жизни я не чувствую себя жертвой.

Не чувствую обороняющейся.

– Но он же просит прощения.

– А ты простил?

Хмурится. Сводит брови, как Володя и точно также играет желваками.

– Он ошибся, – разрубает воздух рукой, – так?

Киваю.

Удивительно, но сейчас мне даже интересно наблюдать за ним – как он пытается спрятаться за логикой и рациональностью.

– Он осознал, – поднимает на меня недоверчиво взгляд и чуть медлит, – так?

Усмехаюсь.

– Ты у меня спрашиваешь?

Хмурится и сжимает губы.

Кивает.

– Осознал. Иначе не пришел бы, правильно?

– Допустим.

– Раскаивается в своем поступке, так?

– Наверное.

– Ну как это «наверное», мам! – взрывается Максим. – Я же слышал его! Ну, конечно, раскаивается! Почему ты не можешь в это поверить?

Вера.

Если бы дело было только в вере… Женщины любят обманываться, жаждут этого, даже, порой, не отдавая себе отчет в этом.

И я – не исключение.

Но дело не только в том, верю ли я в раскаяние Володи.

– Считаешь, что ему достаточно попросить прощения и он должен получить его?

Но я не хочу повторения того, что произошло.

И его не будет – потому что я – другая. Обновленная.

Пусть я только начала свой путь, но не сломалась и продолжу расти.

Максим смотрит на меня исподлобья.

А я не могу не поймать себя на эгоистичной мысли, что рада.

Рада тому, что он уже такой взрослый. Был бы малюткой – я бы точно себя винила, что лишаю ребенка отца и детства.

А сейчас… Да, рухнувшая семья – это ужасно, но Максим достаточно взрослый, чтобы справляться с этим горем уже как самостоятельная личность.

– Ну это же папа, мам, – выдавливает он тихое, и на его глазах поблескивают слезы.

Самое сильное оружие против матери – слезы ее ребенка.

Я стремительно подхожу к нему и обнимаю – он высокий парень уже.

Ему приходится согнуться, чтобы упереться лицом в мое плечо.

Глажу по спине, волосам и не собираюсь продолжать этот разговор.

Не собираюсь говорить ему, что я рядом со мной – обновленной, старому Володе не может быть места. Я не хочу совершать прежних ошибок.

А пока… пока я боюсь, что он обречен повторять все снова и снова.

Пусть не сразу – через какое-то время, но…

– Все будет хорошо, сынок, – шепчу, поглаживая. – Все будет хорошо.

Максим прячет заплаканные глаза и уходит в комнату.

Я наливаю чай и сажусь в гостиной перед окном.

Смотрю на темное, в облаках небо и огни города и чувствую, как в душе, где-то в области сердца разливается прохладная спокойная уверенность.

Я все делаю правильно.

Засыпаю с улыбкой и сплю крепко.

А на утро выходит солнце. За ночь подморозило, и иней на тонких ветвях деревьев искрится под солнечными лучами.

Улыбаюсь новому дню и спешу одеваться.

В планах: пробежка, собеседование, а потом поход в зал.

Ледок под подошвами кроссовок похрустывает, а морозный воздух наполняет тело предвкушением чего-то волшебного – как в детстве.

После – горячий душ.

Каждое движение, каждый вздох приносят тихую спокойную радость.

Даже собеседование, которое, кстати, проходит легко и ненавязчиво, кажется правильным шагом в будущее.

Когда я выхожу из фитнес-клуба, усталая и разгоряченная после жесткой тренировки с Натальей, я понимаю, что каждое мгновение моей новой жизни приносит удовольствие

И не собираюсь чувствовать за это вину.

Возвращаюсь домой в своих мыслях и вздрагиваю от голоса:

– Вам понравились цветы?

Антон Николаевич возникает из морозной синевы осеннего вечера.

В коротком темном пальто. Темно-синих брюках и начищенных до блеска туфлях.

Он опять дожидается меня возле подъезда, и… это уже больше похоже на навязчивость, чем на ухаживание.

Непроизвольно сжимаюсь.

Замедляю шаг.

– Да, цветы хорошие. Красивые. Спасибо, но не стоило.

Он шагает мне на перерез.

– А мне кажется стоило, – усмехается.

Глаза опасно сверкают.

Парфюм его сегодня кажется особенно колким, агрессивным.

– Уверяю, что нет, – вежливо улыбаюсь и стараюсь пройти дальше.