Не приглашаю его пройти, не предлагаю сесть. Просто замираю напротив в ожидании.

Только ладони немного потеют.

– Я ухожу с работы, – негромко говорит он.

Пожимаю плечами.

– Так, это твое решение взрослого человека, а я тут при чем?

Я прекрасно знаю, как важна для него эта работа и должность. Как долго он ее добивался – лез с самого низа…

Кому этого не знать, как не мне? Если каждый шаг его пути я была рядом. Поддерживала и подбадривала, верила в него.

– Меня не увольняют, – продолжает он, не глядя и думая о чем-то своем, – я сам решил… пока дело не дошло.

Прислоняюсь спиной к стене. Ощущаю прохладу, и мелкая дрожь вонами бежит по телу.

– Ты об этом пришел рассказать? Не волнуйся, с алиментами я подожду – смогу прокормить ребенка и сама…

– Ну зачем ты так, Вера? – вскидывает голову.

В глазах плещется боль и растерянность.

– Кто виноват в том, что ты оставляешь любимую работу? Не я уж точно…

– Просто… просто я хочу измениться, – говорит он, твердо глядя в глаза.

Я почти верю, но что-то все равно останавливает.

Не понимаю пока что именно…

– Вера, – Володя подходит ближе, но я даже не пытаюсь уйти в сторону, – я все осознал, правда. Я переосмыслил. Я знаю, что нужно делать и сделаю все… Я хочу вернуться в семью. Я хочу вернуть тебя, Максима… Я хочу, чтобы все было как прежде.

Он с надеждой вглядывается мне в глаза.

И тут меня осеняет – я понимаю, что не так.

Володя выглядит как ученик, который отвечает на экзамене и пытается нащупать, глядя на преподавателя, в правильном ли направлении он говорит.

Осознание настолько мощное, что кровь отливает от лица.

Неужели я надеялась, что он сильно изменился? Действительно верила в это?

Володя воспринимает мою внезапную бледность за хороший знак.

Кивает на букет цветов.

– Я понимаю тебя, Вер, но прошу… Пусть развод, пусть. Но не торопись, пожалуйста с… этим. Дай нам шанс и не разрушай семью окончательно.

– То есть ты ее разрушил как, слегка? – язвительно вскидываю бровь.

Он играет желваками.

– Я виноват, – кивает он через долю мгновения, – но ты можешь не повторять моих ошибок…

Мне даже спорить не хочется с ним.

– У тебя все? – просто спрашиваю я.

Не устаю после активного дня, как от этих нескольких минут разговора.

В его глазах боль и отчаяние вспыхивают с новой силой.

Отстраняюсь от стены.

Его взгляд пробирает меня до самых глубин, и я решаю все-таки немного сжалиться:

– Понимаешь, Володь, ничего нового и действительно важного я не услышала… Да, ты много говорил, но этого недостаточно.

Он бледнеет. На виске ярко-синяя венка быстро пульсирует.

– Я вижу маску, – смотрю ему прямо в глаза. – Маску, которую ты сам не можешь, или не хочешь, или… боишься снять. А у меня…

Его кадык нервно дергается.

– А у меня просто нет сил ее срывать с тебя. Ни сил, – развожу руками, – ни желания.

Делаю шаг вперед:

– Ты много говоришь «я». Я хочу, я изменился… но изменений в твоем внутреннем «я» не видно.

Подхожу к нему вплотную, протягиваю руку и открываю дверь.

– Если тебе нужно мое прощение…

Мы стоим близко-близко.

Его взгляд скользит по моему лицу, губам…

– То я не могу тебе его дать, прости. Не потому что не хочу – именно не могу. Только… только безразличие. Это все.

Распахиваю перед ним дверь.

Володя выходит, пошатываясь, как пьяный.

Запираю за ним дверь и замираю, прислушиваясь.

Шагов не слышно.

Заглядываю в глазок – он стоит спиной ко мне, плечи поникшие, голова опущена.

Дышу тихонько, словно боюсь, что он меня услышит. Наблюдаю.

Володя медленно отходит от двери, останавливается.

Поднимает руку, медленно сжимает ее в кулак и с силой опускает вниз, разрубая воздух.

Потом вскидывает голову и не оборачиваясь уходит.

– Мама…

Вздрагиваю от неожиданности.

– Ты не собираешься прощать папу?

Оборачиваюсь.

Максим стоит в дверях комнаты.

– О чем ты? – хрипло спрашиваю вместо ответа, стараясь выиграть время.

– Я слышал ваш разговор. Папа пришел просить прощения…

– Ты слышал наш разговор? – вскидываю бровь.

Он серьезно кивает.

– Да, я подслушивал.

Так легко признается, что у меня аж дыхание перехватывает, а потом… потом я просто смеюсь.

– Но это наше с папой дело, а подслушивать нехорошо.

– Это слишком серьезно, чтобы я оставался в стороне, – серьезно отвечает Максим. – Так что, ты не простишь папу никогда?

Вера

Сын стремительно взрослеет.