– Без вас.
Переводит дух. Из его груди доносятся хрипы, но он продолжает.
– Оправдания мне нет, Вера. Но я прошу тебя поверить мне. Поверить в меня. И дать надежду, что у меня есть хотя бы крохотный, хотя бы самый малейший шанс. Не искупить вину, не загладить, не… – подбирает слова и смеется смущенно. – Не покрыть ее штукатуркой и замаскировать.
– А для чего же, Володь?
– Доказать тебе, что я изменился. Стал другим. Показать себя тебе…
Он прерывается от кашля.
Мы обмениваемся взглядами, и я прошу:
– Максим, сходи, пожалуйста, и принеси попить.
Максим молча кивает и выходит из палаты.
На соседней тумбочке стоит графин с водой. Наливаю в стакан и подаю Володе.
Он жадно пьет.
– Спасибо, – шепчет.
Опускаюсь на стул.
В душе – ураган. Голова кружится от потока мыслей и чувств, но Володя опять опережает меня.
– Когда мы потеряли нашу дочь, – тихо говорит он. – Тогда я еще не понимал, как сильно ненавижу себя за это…
Вскидываю на него глаза и вижу, как слезы катятся у него по щекам.
– Я трус, Вера, да. И в тот момент я спрятался. Спрятался за злобу и ненависть, – судорожно втягивает воздух. – Я обвинял весь свет в произошедшем. Тебя, кого угодно… случай, судьбу… но никак не мог признать своей вины. Это я не уберег вас. Я должен был лучше заботиться о тебе и оберегать. Я не справился, Вера. Теперь я отчетливо это понимаю. И никогда не прощу себя за это…
– Ты причинил мне такую боль… и в такой момент, – шепчу я.
Мои глаза удивительно сухие. Даже кажется будто воздух больничной палаты режет их и обжигает легкие.
Володя поднимается на постели и наклоняется ко мне.
– Я знаю. Знаю…
– Смогу ли я тебе когда-нибудь поверить? – смотрю на него.
Наши лица близко-близко. Он не отводит глаз.
– Я не знаю, Вера, – шепчет он. – Единственное, что я знаю точно – я сделаю все чтобы ты когда-нибудь смогла мне поверить снова… и прошу у тебя единственный шанс – на это…
Мы смотрим друг другу в глаза.
Я не могу рассуждать рационально – голова плывет. Да и не нужно это…
Душу переполняет какое-то странное светлое чувство.
Будто ночное небо озаряется первым проблеском зари…
Я не думаю. Не рассуждаю. Не строю планов.
Просто киваю.
И Володя медленно приближается ко мне и нежно целует меня в губы…
Эпилог
Владимир
Телефон дребезжит в кармане пальто.
– Алё, пап, – пролетел всего год, а сын басит совсем уже по-мужски. – Мы приедем чуть попозже – у Юли съемка затянулась, хорошо?
Улыбаюсь и вдыхаю влажный воздух. Медленно кружась, валит хлопьями снег.
Запрокидываю голову в привычным жесте и смотрю на небо.
– Конечно, – говорю, – будьте аккуратнее. Юле привет. И, Максим…
– Что, пап?
– Спасибо, что позвонил и предупредил.
Улыбаюсь и кладу трубку.
Люблю, когда сын звонит мне – в душе разливается тепло. Хоть это случается и не так часто, как хотелось бы.
Но это нормально – он совсем уже взрослый.
Впереди у него – своя жизнь со взлетами и падениями.
Выпускаю пар в небо и поскрипывая снегом быстро иду дальше.
Руку оттягивает тяжелый пакет. Целлофановые ручки впиваются и режут ладонь.
Сегодня пришлось припарковаться подальше от дома – в Москве с парковками значительно сложнее.
Ускоряю шаг. Спешу, чуть поскальзываясь на ледке.
Нога сломанная год назад чуть поднывает, напоминает о том, что и без этого не забуду никогда. Может к перемене погоды?
Залетаю в подъезд и поднимаюсь на этаж.
Открываю дверь своим ключом и… в лицо мне бьет аромат и тепло дома.
Золотистый свет льется в прихожую из гостиной.
И почти сразу в дверном проеме появляется Вера.
Ее глаза искрятся отражением новогодних гирлянд.
– Максим звонил, просил передать, что задерживается.
Подхожу к ней. Обнимаю за талию и кладу руку на округлившийся животик.
Мы соприкасаемся лбами, и я шепчу:
– Как мои девочки?
– Ждали папу… – улыбается Вера.
Я целую ее, чувствуя, как под ладонью толкается ребенок.
– Кажется, я выбрала имя, – шепчет она.
Мы стоим в полумраке прихожей и словно танцуем.
– Нравится тебе имя – Надя?
– Чудесное, – шепчу в ответ. – Самое лучшее на свете…