Успеваю закончить, когда на кухню врывается счастливый Максим.

– Ну все, ма, я все решил.

Аж светится от гордости!

Накладываю ему и ставлю тарелку на стол:

– Садись есть и рассказывай, что ты там решил.

– Потусую у Коляна пока ты не вернешься. Он сказал, хоть неделю! – и начинает хрустеть зелеными огурчиками.

– Та-ак, а мама его не против?

Я не знакома с родителями Коляна, да и самого его видела пару раз может и смутно представляю, как он выглядит.

– Он сказал, все утрясет.

Хмурюсь.

– Мы с тобой не так договаривались кажется.

– Ну, ма-а, не будь занудой, – тянет огорченно Максим.

Сейчас он опять похож на ребенка – которого поманили конфетой, но не дали ее.

Только вот я угрызений совести не чувствую:

– Мы с тобой договаривались? Договаривались. Хочешь, чтобы к тебе относились как к взрослому – соблюдай договоренности.

Максим наклоняется к тарелке.

– После ужина поговори с Колей. Если он и правда договорится с мамой, мне нужен ее номер телефона.

Максим обижено молчит.

– Договорились?

– Ла-адно, – бурчит.

Мне и самой, наверное, больше бы хотелось, чтобы Максим провел время у друга, но…

Все надо сделать правильно, не так ли?

Вера

Как выясняется чуть позже, Коле не удается уговорить маму.

Не знаю уж с чем это связано – может, банально, не хочется нести ответственность за чужого ребенка или просто неудобно, но она категорически отказывает.

И выхода у нас с Максимом не остается.

Он огорчен, но старается не показывать этого – просто замыкается.

– Может, я все-таки один поживу? – предпринимает последнюю попытку.

Я вздыхаю и качаю головой.

Максим разворачивается и уходит к себе в комнату, плотно прикрыв дверь.

А на меня накатывает.

Я устала быть стальной.

Внутри пустота.

Я ведь даже толком не поплакала за эти дни.

Руки опускаются – делать ничего не хочется.

Перед глазами будто сверкает вопрос: зачем? Зачем?

Командировка эта еще… Собираться нужно.

У меня жизнь разваливается на части, а мне заниматься работой.

Тошнота подкатывает к горлу.

Хочется заплакать – броситься ничком на диван, вжаться в подушку и сбросить хоть немного напряжение.

Спазм сдавливает горло, но ничего не происходит.

В глазах – сухо.

Стою, уставившись на дверь комнаты Максима и во мне зреет желание пойти на кухню и швырнуть тарелку в стену.

А потом еще и еще.

Может хоть это принесет облегчение?

Вместо этого набираю сообщение Володе:

«Уезжаю в аэропорт в 2 ночи»

И отправляю.

Ключи у него есть – зайдет.

Надеюсь, хоть капля совести у него осталась, и он не станет приводить сюда свою…

Даже мысленно язык не поворачивается назвать ее по имени, хоть и нянчила ее на руках.

И как Володя мог?

Неужели жажда молодого красивого тела лишает мужчин рассудка напрочь?

Вместо того, чтобы терзать себя вопросами, на которые все равно не будет ответа, я собираю вещи в командировку.

Приходится взять спортивную сумку, чемодан я ведь отдала Володе.

Аккуратно складываю пару черных строгих брюк и блузок, белье… собираю косметичку.

Пытаюсь найти успокоение, какую-то точку опоры в этих бытовых действиях и… не нахожу.

От напряжения начинает болеть голова, и я ложусь в постель.

Стискиваю уголок подушки зубами и зажмуриваюсь – только бы не начать выть.

Ворочаюсь без сна, а в первом часу ночи щелкает замок входной двери.

Поднимаюсь с постели.

Разбитая. Уставшая. С ненавистью на весь свет.

Прислушиваюсь к поскрипыванию дверей в комнатах.

Владимир ставит что-то тяжело на пол. Наверное, принес свои вещи.

Тянусь к дверной ручке и… понимаю, что если выйду сейчас вот так – как есть, то не просто признаю свое поражение, а продемонстрирую его.

Стискиваю зубы.

Нет, этого я позволить себе не могу.

Потому что это неправда.

Да, сейчас мне тяжело. Да, на меня накатывает волнами отчаяние. Да, сердце и душа еще долго будет болеть и кровоточить, но.

Но я не сдамся.

За дверью раздаются приглушенные голоса – Володя по обыкновению включает телевизор, а меня начинает потряхивать от злости.

Он ведет себя так, будто все нормально. Будто он просто задержался на совещании и пришел поздно домой.

Привычные вещи окружают его, и просыпаются прежние спокойные привычки.

Хочется закричать на него, заорать, спросить: совесть-то у тебя есть хоть немного? Болит ли у тебя душа за меня? За семью?

Дрожу и стискиваю кулаки – я так делать не стану.