– Почему вы так грубы со мной, Вера? Я к вам со всей душой, – в голосе Антона Николаевича едва заметная дрожь.
Он протягивает руку в кожаной перчатке и хватает меня за предплечье.
– Всего лишь ужин. Вот и все, о чем я прошу, – приближается, давит.
Кровь отступает у меня от лица.
Во рту пересыхает.
Его напор, его изменившееся поведение пугают меня.
– Мам, – раздается голос Максима, – привет.
Антон Николаевич еще мгновение смотрит мне в глаза, а потом отпускает руку.
Разворачивается, бросает взгляд на Максима и, не здороваясь идет к машине.
– Мам, все в порядке? Ты домой?
– Да, – улыбка выглядит даже не натянутой, а голос совсем не дрожит. – Идем…
Глава 52
Владимир
Отхожу от двери. Пошатываюсь, как пьяный.
Неужели все?
Неужели я не смогу достучаться до нее?
Делаю несколько шагов. Останавливаюсь – сердце сдавливает вполне ощутимой физической болью.
Душу выворачивает.
Что же я не так сказал?
Растерянность.
Впервые в жизни я не знаю, что делать дальше.
Просто какое-то отупение.
Не могу отпустить ее. Не могу отказаться от нее, от семьи – понимаю это отчетливо, абсолютно ясно, но и… подступиться тоже не могу.
Она не дает мне шанса. Не слышит никаких слов. А я ведь стараюсь быть искренним, делаю первые шаги.
Поднимаю руку, сжимаю пальцы в кулак и с силой разрубаю воздух.
Хочется разломать что-то. Разрушить, раскурочить – выпустить ярость.
Вскидываю голову и ухожу, пока не натворил дел.
Бреду до машины словно во сне. Сажусь за руль. Завожу.
Из динамиков льется какая-то музыка – не слышу и не вижу ничего.
Надо ехать домой к маме. Ужинать как-то, спать ложиться.
Набираться сил и вновь действовать, но… Сейчас я полностью опустошен. Словно полководец, который проиграл генеральное сражение.
Твою мать, и тоскливо-то как! Аж выворачивает наизнанку.
Ну неужели мне всю жизнь расплачиваться за эту дурацкую интрижку? Неужели из-за этой ерунды жизнь пойдет под откос?
Приезжаю к маме, открываю дверь своим ключом.
– Володя? – зовет мама и выходит в прихожую.
В гостиной работает телевизор, теплый свет льется из проема, а мне… мне становится еще более тоскливо.
– Что случилось, сынок?
– Ничего, мам, все нормально.
Всплескивает руками.
– Да на тебе лица нет.
Больше всего не люблю эти мамины глаза – в них жалостливое беспокойство. И это выражение меня с детства пугает – она смотрела также, когда я болел. А я очень не хотел расстраивать маму и всячески старался делать вид, что мне лучше, чем есть.
Годы прошли, а привычка осталась.
– Да ничего, мам. Правда, – прячу глаза.
– Домой ездил?
Ничего-то от нее не скроешь.
Вздыхаю и киваю.
– И что она?
Молчу. Скидываю обувь, вешаю пальто – стараюсь выиграть время.
– Не молчи, сынок.
– Ну а что сказать, мам? Уж, наверное, я бы не с таким лицом пришел, если бы мы нормально поговорили…
Раздражение выплескивается на ни в чем не повинного человека – маму. Она точно не виновата в моих неудачах.
– Что ж она, даже выслушать тебя не хочет?
Молчу.
Не хочу этого разговора. Ничего не хочу. Выпить только.
– Совсем она о семье не думает, – продолжает мама и шлепает на кухню.
Включает свет, ставит тарелку на стол.
Сажусь, взъерошиваю волосы пятерней.
Голова раскалывается и… выть хочется от безнадеги.
– Ну как так можно? Не понимаю, – достает половник и наливает суп. – Семья ведь все-таки…
– Мам, – устало перерываю ее, – давай не будем.
– А что не будем? Что не будем? Разве я не права.
Голова пылает. Обхватываю ладонями пульсирующие виски.
– А я тебе скажу прямо, сынок…
Не надо мне ничего говорить… Мне надо понять, додумать, прочувствовать…
– Гордыня это! Я человек старой закалки. Пожила, людей видела – гордыня это как есть. Разве я не права?
Не хочу даже отвечать…
– Нет, мам, – неожиданно сам для себя произношу, – не права.
Мама замирает с половником в руке. Оборачивается.
– Это… это... – не могу выразить словами то, что чувствую. – Это, мам, не гордыня и не обида.
– Да как ты можешь так говорить сынок! – капли супа разлетаются по кухне незамеченными. – Ты оступился, ты мужчина. А она – женщина. Это женская мудрость и умение – семью хранить. Мужа беречь, а она что? Чай, не девочка – соображение должно быть…
– Прекрати, мам, – поднимаю лицо и встречаюсь с ней взглядом. – Не говори о ней так. Нет на ней никакой вины, слышишь?