Я заставила свои легкие сделать вдох. Медленно разжала пальцы. И так же медленно обернулась.

— Валиева. Екатерина Максимовна.

Сапёр

Валиева.

Дверь за ней закрылась тихо, но мне показалось, что прямо в спальне взорвалась шумовая граната.

Валиева Екатерина Максимовна.

Я лежал на кровати, чувствуя, как пульсирует раненое плечо и как в висках бьется тяжелая, густая кровь.

Блядь. Что-то знакомое. Где я слышал эту фамилию?

Ва-ли-ев.

Валиев Максим…

Память, натренированная хранить гигабайты информации, начала лихорадочно листать свои архивы, выуживая из темноты обрывки старых газетных заголовков, лица людей, которых давно нет в живых, и глухие разговоры на прокуренной кухне моего отца.

Я резко сел на кровати, не обращая внимания на вспышку боли в боку. Схватил с тумбочки рацию.

— Малыш. Бегом сюда.

Дверь распахнулась через десять секунд. Толик влетел в комнату с пистолетом наголо, явно ожидая увидеть здесь отряд киллеров.

— Командир? — он быстро оглядел пустую спальню и опустил ствол, тяжело дыша. — Что случилось? Где врач?

— Ушла спать. Убери пушку. И сядь.

Малыш послушно спрятал оружие в кобуру и грузно опустился на стул, на котором еще пару минут назад сидела Валерия.

Толик был со мной много лет. С самой армии. Мы познакомились, когда обоим было по восемнадцать. Вместе жрали грязь в учебке, вместе прошли первые горячие точки, вместе ушли в частную военную компанию. Если эта фамилия всплыла в моем воспаленном мозгу, значит, и он должен ее помнить.

— Валиев. Помнишь такого?

Лицо Малыша вдруг изменилось. Лоб прорезали глубокие морщины, он уставился в пространство перед собой, явно прокручивая в голове те же самые архивы.

Он усмехнулся.

— Конечно помню. Громкое московское дело. Аккурат перед тем, как твоя семья сюда переехала. Валиев Максим Сергеевич. Грязный тип. Чиновник из какого-то министерства, мразь в общем. На нем клейма негде было ставить. Пилил бюджеты, крышевал наркотрафик, людей закапывал чужими руками. Его убили как собаку. Вместе с женой и сыном.

Малыш нахмурился, потирая подбородок.

— Хотя… погоди. Там же не сразу всех положили. Вроде дочь сначала пропала? Да, точно. Девчонка пропала без вести. А потом, через пару месяцев, и его машину взорвали. С женой и пацаном мелким. По-моему, так было.

Я закрыл глаза. Картинка сложилась. Идеально, жутко и абсолютно логично.

Мой отец был судьей. Московским судьей. Аркадий Борисович. Человек старой закалки, с железными принципами и гибкой моралью, когда дело касалось правосудия. Он судил тех, кого не могла достать полиция. И Валиев в какой-то момент перешел ему дорогу.

Отец никогда не рассказывал мне подробностей своих «дел». Но я помнил тот период. Помнил, как он не спал ночами, как курил одну за одной, как в нашем доме появились вооруженные люди.

Валиев тогда наморосил такого, что отец остаться в стороне не смог. Чиновник зарвался, решил, что он бог, и начал устранять людей отца. И тогда отец нанес ответный удар.

Он не хотел его убивать. Он хотел его прижать. Вразумить. Заставить отступить.

И для этого он приказал похитить его дочь.

«В двенадцать лет меня похитили… Прямо по дороге из музыкальной школы».

Отец думал, что Валиев сломается. Что он приползет на коленях, умоляя вернуть ребенка, и подпишет всё, что нужно.

Но Валиев оказался еще большей мразью, чем все думали. Он начал брыкаться. Поднял свои связи, устроил в Москве кровавую баню, нанял отморозков. Он пошел ва-банк.

И тогда те люди, которым отец поручил просто «подержать» девчонку в подвале, поняли, что пахнет жареным. Они испугались. И, чтобы не оставлять свидетелей, просто продали ее. Слили, как ненужный балласт, каким-то заезжим ублюдкам.

А Валиев… Валиев и его семья «случайно» разбились в машине. Потому что отец понял, что договориться не получится.

Но девчонка пропала.

Я помню, как отец узнал об этом. Он постарел лет на десять за одну ночь. Он был жестким человеком, но он никогда не воевал с детьми. Он поднял все свои связи, перевернул половину криминального мира, пытаясь ее найти. Он искал ее годами. И не нашел.

Может быть, именно на этой почве его сердце и начало сдавать.

Совесть — паршивая штука, даже если ты московский судья.

А она… она была жива.

Все эти годы она была жива. Проходила через ад, о котором нормальный человек даже читать не сможет без содрогания. Выжила. Сменила имя. Выучилась на хирурга.

И теперь эта сломанная, мертвая внутри девочка, которую мой отец когда-то бросил в мясорубку, сидела в моем доме и спасла жизнь моему брату.

Блядь. Какая ирония судьбы. Какой извращенный, больной круг.

— Командир? — голос Малыша вырвал меня из оцепенения. — Вы чего побледнели? Болит?

Я открыл глаза и посмотрел на Толика.

— Нормально. Просто вспомнил.