Внутри нет ни страха, ни надежды, ни слез.

Только мертвая, звенящая пустота, в которой до конца моих дней будет пахнуть порохом и пеплом.

С медицинской точки зрения, фантомная боль — это удивительный парадокс нервной системы. Человеку ампутируют конечность. Ноги больше нет. Ее сожгли в крематории или закопали в землю. Физически на ее месте — аккуратно зашитая культя. Но мозг, этот глупый, застрявший в прошлом кусок серого вещества, отказывается принимать реальность.

Нейронные связи продолжают посылать сигналы в пустоту, и человек корчится от дикой, невыносимой боли в пальцах, которых не существует.

Моим ампутированным органом был Сапёр.

Его вырезали из моей жизни без наркоза, тупым ржавым скальпелем, оставив после себя зияющую, кровоточащую дыру размером с целую вселенную. И самое страшное, самое невыносимое во всей этой клинической картине было то, что скальпель держала я сама.

Первые несколько месяцев в Тоскане я помню урывками. Это был сплошной, вязкий, серый туман, сквозь который я передвигалась на чистом автопилоте.

Егор всё организовал безупречно: потрясающая каменная вилла в окружении виноградников, хрустящие новые документы на имя Кравченко Вероники Алексеевны, банковские счета.

Но я задыхалась. Задыхалась от чувства вины, которое разъедало мои внутренности хуже любой серной кислоты.

Нужно быть конченой идиоткой с отрицательным IQ, чтобы не сложить два плюс два.

Чтобы не понять,почемувсё это произошло.

На него вышли не из-за старых криминальных разборок.

На него вышли из-за той проклятой флешки. Из-за меня. Я сама, своими собственными руками, привела к нему смерть.

Я подставила его.

Я прокручивала тот день в голове миллионы раз, доводя себя до истерики. У меня тогда просто снесло башню. Мой хваленый аналитический ум отказал.

Я, взрослая баба, хирург, почему-то решила, что Сапёр ввязался во всё это, спас меня и был со мнойтолькоради того, чтобы искупить вину своего отца. Я обесценила всё, что между нами было, сведя это к банальному комплексу вины!

Дура. Какая же я клиническая, непроходимая дура.

Денис спас меня от петли в тот первый, самый страшный период. Мальчишка сломался. В свои шестнадцать он потерял сначала отца, потом мать, а теперь и старшего брата, который заменил ему всех. Глядя на его худую, вздрагивающую от беззвучных рыданий спину, я поняла, что у меня нет права сдохнуть.

Моя проклятая клятва Гиппократа и животный инстинкт искупления взяли верх. Раз уж я убила Руслана своей тупостью, я была обязана спасти его брата.

Я заставляла Дениса есть.

Орала на него, когда он пытался замкнуться, плакала вместе с ним, сидя на полу в ванной. Мы вдвоем, два куска пепла, оставшихся от пожара Сапёра, медленно пытались собрать себя заново. Мы оформили его в лучшую частную школу в Милане. Ему нужно было будущее, за которое Руслан заплатил собой.

А потом, когда Денис уехал на учебу и я осталась на огромной вилле совершенно одна… моя психика сказала: «Знаешь что, Лера? Я устала. Я ухожу в отпуск».

Начались галлюцинации.

Сначала это были мелочи. Запах. Я могла сидеть на террасе и вдруг четко, до спазма в легких, чувствовала запах кедра, дорогого табака и пороха. Потом добавились звуки. Тяжелые, ровные шаги по итальянскому паркету.

А потом он пришел.

Я стояла на кухне, нарезала сыр. Подняла глаза и увидела его. Руслан сидел за кухонным островом в своей черной футболке. Темные, невозможные глаза смотрели прямо на меня, а шрам на скуле изгибался в той самой дерзкой полуулыбке.

Мой нож со звоном выпал из рук.

Как врач, я прекрасно понимала, что это острый психоз на фоне ПТСР. Зрительная проекция. Но как женщина… я просто осела на пол, подползла к острову и уткнулась лбом в то место, где в воздухе висели его воображаемые колени.

— Прости меня, — выла, царапая ногтями дорогой кафель. — Пожалуйста, Руслан, прости меня. Это я виновата. Эта флешка… моя глупость. Я думала, ты из-за отца… Прости меня, Сапёр, умоляю, прости!

Он ничего не ответил.

Галлюцинации редко ведут осмысленные диалоги.

Он просто смотрел на меня, и в его взгляде не было прощения. Только мое собственное отражение.

И я начала с ним жить.

Днем я была Вероникой Алексеевной: учила итальянский, подтверждала диплом, улыбалась соседям. А вечером я наливала бокал вина, садилась на диван, смотрела на пустующее кресло напротив и каялась.

Я рассказывала своему призраку всё.

Просила у него прощения каждый гребаный вечер. За то, что не поняла. За то, что усомнилась. За то, что осталась жива.

Этот сюрреализм длился около полугода. Я медленно, но верно скатывалась в тяжелую форму шизофрении.