И вот теперь… теперь этот садист сидит рядом со мной на галечном пляже, смотрит своими невозможными, черными глазами и невинно так спрашивает, не обиделась ли я.

— Злюсь ли я? — медленно, зловеще улыбнулась, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Сапёр, да я тебе глаза сейчас выцарапаю, козлина ты контуженная.

— За что? — абсолютно искренне, с нотками оскорбленной невинности поинтересовался этот изверг.

Я скрипнула зубами. Буквально. Раздался противный, костяной звук, от которого даже у меня мурашки пробежали по затылку.

А он, скотина такая, откинулся назад, опираясь на локти на холодную гальку, и улыбнулся. Даже не улыбнулся — самодовольно оскалился, прекрасно понимая, в каком я сейчас состоянии. Морской ветер трепал его темные волосы, а в глазах плясали откровенно бесовские искры.

— Ты чего добиваешься? — прошипела я, подаваясь к нему. — Хочешь, чтобы у меня инфаркт миокарда на фоне тотального спермотоксикоза случился? Чтобы я сдохла от перевозбуждения прямо на твоем дорогом итальянском паркете?!

Он лениво повел широкими плечами.

— Я вообще ничего не делаю, Лер. Абсолютно.

— Вот именно! — рявкнула я на весь пустой пляж, распугивая пролетающих чаек. — Может, ты уже сделаешь хоть что-то?!

Одна его темная бровь медленно, вопросительно изогнулась. Мол, а что я должен сделать?

И тут меня прорвало. Плотина рухнула, и я вывалила на него всё, что кипело во мне эти недели.

— Ты ходишь за мной, как тень! — я начала яростно загибать пальцы, брызгая слюной. — Ты сломал парню руки в клубе просто за то, что он подошел ко мне! Ты называешь меня своей женщиной перед своими бабуинами! А сегодня утром? Ты прижимаешься ко мне так, что я чувствую каждый гребаный миллиметр твоей анатомии, дышишь мне в шею, а потом… потом просто идешь пить свой сраный кофе?! Я живой человек, Руслан! Моя эндокринная система не рассчитана на такие садистские издевательства! Если у тебя проблемы с эректильной дисфункцией из-за пулевых ранений, так и скажи, я выпишу тебе таблетки! Но хватит меня дразнить!

Он продолжал молчать. Лежал на локтях, смотрел на меня снизу вверх этим своим тяжелым, плавящим взглядом и просто молчал, позволяя мне захлебываться собственной истерикой.

Кровь ударила в голову. Я потеряла остатки разума, врачебной этики и инстинкта самосохранения.

Резко подавшись вперед, я перекинула ногу через его бедра и запрыгнула на него сверху, прямо на эту холодную, мокрую гальку. Схватила его за воротник куртки, притянула к себе с такой силой, что наши носы почти соприкоснулись.

— Да трахни ты меня уже и успокойся! — выдохнула ему в губы, сгорая от ярости, обиды и желания.

Воздух между нами заискрил, став плотным, как перед грозой. Его взгляд мгновенно потяжелел, став черным, как уголь. Желваки на скулах под шрамом дернулись раз, другой. Я видела, как в нем борется дикий, первобытный зверь и сапер с его железным контролем. Я чувствовала под собой всё ту же стальную твердость, которая сводила меня с ума утром, и понимала, что он хочет меня не меньше.

А затем его большие руки легли мне на талию. Но не для того, чтобы прижать ближе.

Он жестко, бескомпромиссно сгреб меня и одним мощным движением скинул с себя на камни. Встал на ноги, отряхивая куртку, даже не взглянув на то, как я барахтаюсь на гальке, глотая воздух от возмущения и полнейшего шока.

Он посмотрел на меня сверху вниз — холодный, собранный, недосягаемый.

— Я абсолютно спокоен, Лера, — ровно произнес он.

Развернулся и пошел в сторону виллы, оставив меня сидеть на пляже с распахнутым ртом и диким желанием утопиться в этом гребаном Черном море прямо сейчас.

Сапёр

«Да трахни ты меня уже и успокойся!»

Эти слова били по оголенным нервам хлестче, чем осколки разорвавшейся мины. Они пульсировали в висках в такт шагам, пока я уходил с пляжа, оставляя ее сидеть на холодной гальке.

Трахни и успокойся.

Во мне клокотала такая первобытная, слепая ярость, что перед глазами всё застилала красная пелена.

Успокоиться?

Как будто мне просто нужно было спустить пар.

Как будто я потащил бы ее на эти камни, задрал толстовку и отымел, словно дешевую шлюху в подворотне, только чтобы удовлетворить инстинкт!

Мой мозг где-то на самом заднем плане холодно констатировал: она сделала это от страха.

Ее психика, искалеченная годами насилия, просто не знала другого способа защиты.

Я пробил ее броню, я заставил почувствовать себя в безопасности, и это напугало ее до смерти. И чтобы вернуть контроль, она решила обесценить всё, сведя к грязному, животному акту. «Возьми и отстань».

Я всё это понимал. Но в данный момент во мне говорило уязвленное, растоптанное мужское эго.

Я не хотел быть для нее функцией.

Я хотел, чтобы она смотрела на меня и видела мужчину, а не ебаный вибратор из плоти.

Я хотел, чтобы она сама сгорала от потребности быть моей, чтобы плавилась в моих руках, а не бросала мне свое тело, как кость бродячей собаке.