— Ровно столько, сколько потребуется его иммунной системе, чтобы сожрать продукты распада тканей.

Второй боец шагнул вперед, сжимая кулаки.

— Если бы ты не поперлась в свой блядский салон, а сидела здесь, как положено, он бы не свалился! — прошипел он. — Ты его бросила! Из-за твоей прихоти командир сейчас откинется!

Я медленно. Очень медленно. Поднялась со стула.

Повернулась к ним лицом. Внутри меня не было ни страха, ни злости. Только глухое, профессиональное раздражение человека, которому мешают работать дилетанты.

— Послушай меня внимательно, жертва естественного отбора. Температура — это не наказание за то, что я уехала на массаж. Температура — это системный воспалительный ответ. Ваш бессмертный командир получил три огнестрельных ранения. Пуля — это не стерильный скальпель. Она тащит за собой в рану куски одежды, грязь, пот и некротические массы. Сейчас его лейкоциты устраивают там Сталинградскую битву, чтобы у него не начался сепсис. И эта температура говорит мне о том, что его организм живой и работает как надо.

Я сделала шаг к ним.

— Мое присутствие у его койки в первые часы ничего бы не изменило. Законы биологии не отменить тем, что вы будете стоять вокруг и преданно сопеть. Так что закрыли рты, развернулись и вышли вон из комнаты. Вы мешаете пациенту дышать.

Шуруп скрипнул зубами, явно собираясь сказать мне какую-то грубость, чтобы поставить на место «зарвавшуюся лепилу».

Но тут из-за их широких спин вынырнул Малыш.

Он аккуратно, но настойчиво отодвинул своих товарищей в сторону.

В его руках был поднос с чашкой крепкого черного кофе и тарелкой бутербродов. Малыш выглядел помятым, под глазами залегли тени от недосыпа, но он был единственным, кто сохранил в этом дурдоме остатки адекватности.

— Пошли вон, парни. Док дело говорит, — басом осадил он Шурупа. — Командир в надежных руках.

Шуруп развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Второй боец поплелся за ним.

Малыш тихо подошел к тумбочке, поставил поднос и виновато посмотрел на меня.

— Вы их простите, Валерия Викторовна. У нас тут… ну, ситуация напряженная. Градова-то командир вчера грохнул. А теперь его партнеры из Москвы кипиш подняли. В городе стрелка на стрелке. А без босса… мы как слепые котята. Они нервничают. Боятся, что если с ним что-то случится, нас всех перещелкают по одному.

Я взяла чашку с кофе, благодарно кивнув Толику.

— Спасибо за кофе, Малыш. Не боишься все это мне рассказывать? — я сделала глоток, чувствуя, как кофеин бьет по уставшим нейронам.

— А чего мне бояться док? Вы ж своя теперь. Тем более, побежите к ментам, вас же первую и накроют. Вы не дура.

—А вот за "не дуру" спасибо. А парням передай, чтобы не скулили. Их командир не сдохнет. Не в мою смену. Моя профессиональная гордость стоит гораздо дороже, чем их паника.

Малыш слабо, кривовато улыбнулся.

— Вы это… ешьте. Вам силы нужны. Я за дверью постою. Если что надо — кричите.

Он так же тихо вышел, прикрыв за собой створку.

Я осталась одна в полумраке комнаты.

Отставив кофе, я снова подошла к кровати. Руслан перестал метаться. Снотворное и жаропонижающее, наконец, начали действовать. Его дыхание стало ровнее, глубокие морщины на лбу разгладились.

Я сняла с его лба нагревшееся полотенце.

Сейчас, когда он не сверлил меня своим черным, пронизывающим взглядом, когда не рычал и не хватал меня за горло, он казался… обычным. Просто уставшим, израненным мужчиной.

Мой взгляд скользнул по его лицу. Тот самый шрам. Уродливый, багровый, стягивающий кожу на правой скуле. Я инстинктивно, с чисто медицинским любопытством протянула руку и кончиками пальцев коснулась неровной, бугристой ткани.

— А ты ни чего такой Руслан. – улыбаюсь – Если бы не был бандитом, у нас могло бы что ни будь и получиться. Ненадолго.

***

Моя шея затекла так, словно я спала на мешке с кирпичами. Спина ныла, поясница посылала в мозг отчетливые сигналы о том, что мне давно пора на пенсию, а ноги гудели.

Два дня.

Двое долгих, тягучих суток я провела скрючившись в кресле возле его постели.

Шуруп и остальные бабуины, окончательно впавшие в паранойю из-за состояния своего драгоценного босса, попросту отказались выпускать меня из спальни. Еду приносил Малыш, в туалет я ходила здесь же, в хозяйскую ванную, а спала урывками, положив голову на край матраса, когда температура Руслана наконец-то начала ползти вниз.

Я со стоном пошевелила затекшими плечами, поморщилась от хруста позвонков и с трудом разлепила тяжелые веки. Подняла голову от матраса.

На меня, не мигая, смотрели два черных омута.

Сапёр лежал на подушках, повернув ко мне голову. Его взгляд был абсолютно ясным, осмысленным и до безобразия тяжелым. Заметив, что я проснулась, он медленно, с легкой издевкой приподнял правую, не тронутую шрамом бровь.

— У тебя своей спальни нет? — голос прозвучал хрипло, но вполне бодро.