Мы лежим на широком кожаном диване в гостиной. На мне только его безразмерная черная футболка, а сам он лежит на спине, закинув руки за голову, расслабленный и умиротворенный, как сытый хищник. В открытые окна с террасы тянет прохладным воздухом.

Я веду пальцем по его груди, обводя контуры старых шрамов, и нарушаю уютную тишину:

— Всех покарал?

Руслан глухо хмыкает. Грудь под моей щекой вибрирует.

— Ага.

— Ты сказал, что вырезал всех, кто был причастен к моему прошлому, — приподнимаюсь на локте и внимательно смотрю на его лицо. Руслан лежит с закрытыми глазами, но я вижу, как под кожей на скулах напрягаются желваки. — Я еще не забыла, что это сделал твой отец.

Он тяжело вздыхает.

— Мой отец просто хотел похитить тебя, чтобы остановить твоего, — ровно произносит он, не открывая глаз. — Валиев тогда беспредел творил, берегов вообще не видел. Но моя мать… которая спустя восемь лет вернулась…

Он делает паузу.

— Она хотела избавиться от отца. С самого начала за всем стояла она. Я только спустя полгода после инсценировки понял всё. Сложил этот гребаный пазл до конца.

Внутри меня всё холодеет. Мой врачебный, циничный мозг мгновенно дорисовывает картину того, что произошло в Москве.

— Ты ее убил?

Он открывает глаза. Смотрит на меня в упор. И молчит.

Ему уже не нужно отвечать.

Ответ вижу по глазам.

Я слишком хорошо знаю этот ледяной, мертвый взгляд Сапёра, который только что перерезал нужный провод. Он убил собственную мать за то, что она сделала со мной.

Мое сердце сжимается от какой-то дикой, пугающей нежности к этому чудовищу.

— Значит, всё? — спрашиваю почти шепотом.

— Всё.

Я ложусь обратно, укладывая голову ему на плечо, и позволяю себе легкую, провокационную усмешку.— И как теперь тебя величать, воскресший ты наш? Руслана Громова ведь больше нет. По документам ты пепел под завалами.

— Александр. Столяров Александр Николаевич.

Фыркаю.

— Саша? Шурик? Сан Николаич? Вообще не идет. Звучит как имя бухгалтера из ЖЭКа, а не криминального гения. Ты Сапёр, а не…

Договорить не успеваю. Входная дверь сотрясается от громкого, требовательного стука. А затем раздается голос Егора:

— Лер! Мы вернулись! Открывай, у нас Макс капризничает!

— Твою ж… — вскакиваю с дивана, как ужаленная, судорожно одергивая его футболку, едва прикрывающую мне бедра.

Я диким взглядом оглядываю нашу гостиную, плавно переходящую в кухню, и мне хочется провалиться сквозь паркет. Погром такой, словно здесь работала штурмовая группа ОМОНа.

— Ну вот что ты натворил с моим домом?!

Руслан неторопливо, с грацией сытого льва, садится на диване. Он лениво потирает затекшую шею, обводит взглядом разгромленную кухню, затем переводит взгляд на меня и с абсолютно невинным, до одури наглым видом выгибает бровь:

— Я?!

Семь лет спустя...

Вы спросите, как я до такого докатилась?

Уважаемый хирург, гений скальпеля, женщина со стальными нервами и некогда мертвой амигдалой — и вот я стою посреди залитой солнцем тосканской кухни, оттирая с лица присохшее фруктовое пюре.

Вокруг меня творится локальный, тактически выверенный армагеддон.

Двое пятилетних близнецов, Марк и Лука, с визгом носятся вокруг кухонного острова, играя в какую-то свою версию спецназа.

Десятилетняя София, закатывая глаза с грацией, которую она явно переняла у меня, пытается сделать домашнее задание по итальянскому.

А на полу, в окружении разобранного на запчасти дорогущего робота-пылесоса, сидит наш старший, тринадцатилетний Матвей, и меланхолично жует яблоко.

Четверо.

Мы усыновили и удочерили четверых детей.

Если бы мне, той самой Валерии, которая вытаскивала пули в грязных подвалах автосервисов, сказали, что через семь лет я стану многодетной матерью, я бы лично вколола этому пророку галоперидол.

Моя анатомия не позволяла мне выносить ребенка, но, как оказалось, для того чтобы стать матерью, матка — это вообще не самый главный орган. Главное — это сердце. И, желательно, железобетонная нервная система.

На террасе раздаются тяжелые, знакомые до дрожи шаги. Стеклянная дверь откатывается в сторону, и в кухню входит он.

Александр Николаевич Столяров. Уважаемый в Италии бизнесмен, владелец обширных виноградников и производства оливкового масла премиум-класса.

Или, для меня — всё тот же Сапёр.

Он выглядит до одури шикарно. В простой белой футболке, льняных брюках, с легкой небритостью.

— Папа! — близнецы мгновенно бросают свою «перестрелку» и с разбегу врезаются в его ноги.

Один из самых страшных и безжалостных людей в прошлом криминальном мире России, человек, который зачищал картели и взрывал особняки, с тяжелым вздохом опускается на корточки.