Я медленно обернулась. Посмотрела на этого жуткого, шрамированного мужчину, сидящего за столом, на пистолет перед ним, на этот идеальный, стерильный кабинет. И улыбнулась. Самой широкой, самой искренней улыбкой за весь этот месяц.

— Жаль, что это не так, — произнесла с ноткой поддельной грусти в голосе. — Очень бы хотела быть закопанной в таком красивом месте. Тут сосны потрясающие.

Я подмигнула ему, вышла в коридор и плотно закрыла за собой дверь.

Спектакль окончен.

Кабинет главврача встретил меня привычным запахом дорогого парфюма Эдика, легким ароматом кофе и атмосферой тотального бюрократического уныния.

С момента моего возвращения в реальный мир прошло два дня.

Малыш, как и было приказано, довез меня до самого подъезда моей скромной однушки в спальном районе, дождался, пока я закрою дверь, и уехал, растворившись в ночи.

Я проспала почти сутки, наслаждаясь отсутствием вооруженной охраны за дверью, а потом приняла душ, надела свой лучший, самый строгий деловой костюм и поехала на работу.

Эдик орал.

Нет, не так.

Эдуард Романович визжал.

Его лицо пошло некрасивыми красными пятнами, идеальная укладка слегка растрепалась, а руки, опирающиеся на массивный стол красного дерева, мелко дрожали.

— …и ты заявляешься сюда, как ни в чем не бывало?! — вопил он, брызгая слюной. — После того как я на уши поставил всю полицию города?! После того как меня таскали на допросы, потому что камеры засняли, как тебя пихают в тонированный внедорожник?! Я звонил в прокуратуру! Ты хоть понимаешь, какой репутационный ущерб ты нанесла клинике?! И мне?!

Я сидела в глубоком кожаном кресле для посетителей, закинув ногу на ногу.

Моя спина была идеально прямой, руки спокойно лежали на коленях, а на лице не было ни единой эмоции. Я просто наблюдала за ним, как за интересным клиническим случаем острой истерии.

Господи, и с этим человеком я когда-то спала?

С этим истеричным, трусливым слизняком, который больше переживал за репутацию больницы, чем за то, что меня могли расчленить в лесу?

Контраст между Эдиком и теми людьми, с которыми я провела последний месяц, был настолько разительным, что мне даже стало немного смешно.

Сапёр доставал пистолет с меньшим шумом, чем Эдик перекладывал бумажки.

— …прогул длиной в месяц! Без объяснения причин! Без больничного! — продолжал надрываться главврач, тыча в меня пальцем. — Я думал, тебя убили, Белякова! Я думал, тебя на органы пустили! А ты… ты…

Он задохнулся от возмущения, хватая ртом воздух.

— Я жива, Эдуард Романович, — спокойно, без единой интонации констатировала я. — Как видите, все органы на месте.

— Ты уволена! — рявкнул он, хлопнув ладонью по столу так, что подпрыгнул стаканчик с карандашами. — По статье! За грубое нарушение трудовой дисциплины! Я не потерплю такого отношения! Ты больше никогда не найдешь работу в этом городе, я тебе обещаю!

Я медленно моргнула. Посмотрела на его перекошенное лицо, на вздувшуюся вену на шее.

Уволена.

Слова, которых я так боялась еще год назад, когда меня переводили в поликлинику, сейчас прозвучали как белый шум. Ни страха, ни сожаления, ни отчаяния. Только звенящая пустота и легкое, почти неуловимое облегчение.

Я больше не буду слушать жалобы Антонины Павловны на билиарный сладж и дурной глаз соседа. Я больше не буду заполнять эти бесконечные, бессмысленные электронные талоны.

Неторопливо разгладила несуществующую складку на брюках.

— Тогда я могу идти?

Эдик моргнул.

— Куда?

— Ну, ты меня уволил. Могу идти?

Главврач медленно опустился в свое кресло, словно из него выпустили воздух. Он смотрел на меня так, будто видел впервые в жизни.

— Что с тобой происходит, Лер? Я не понимаю. Нет, ты и раньше была странной. Со своими этими шуточками, с этим твоим… равнодушием. Но сейчас… сейчас всё вообще за рамки выходит. Тебя месяц не было. Тебя запихали в машину какие-то отморозки. И ты сидишь здесь, как… как робот. Где ты была?

Я чуть склонила голову набок, разглядывая своего бывшего.

Что я могла ему сказать?

Что я месяц жила в доме человека, который контролирует половину теневого бизнеса в этом регионе? Что я вытаскивала пули из его брата и пила кофе с убийцами?

Это было бы слишком сложно для его нежной, бюрократической психики.

Поэтому я выбрала самый простой, самый банальный и самый издевательский вариант.

— Влюбилась.

Глаза Эдика округлились до размеров блюдец.

— Что?!

— Влюбилась, Эдик. Закрутила страстный, бурный роман, — вздохнула, придав голосу легкий оттенок романтической мечтательности. — Он такой… брутальный. Увез меня в горы, мы отключили телефоны, пили вино, смотрели на звезды. Знаешь, как это бывает? Когда забываешь обо всем на свете, даже о диспансеризации и Минздраве.

Эдик сидел с открытым ртом.