— Пульс скачет, Руслан, — моя «мать» подошла ближе, профессиональным движением проверяя катетер в моей вене. — Не заставляй меня вливать в тебя седативные. Тебе повезло. Пуля прошла в миллиметрах от артерии, пробила верхушку легкого. Еще бы пара минут и я бы уже выписывала свидетельство о смерти.

— Не дождешься, — выплюнул, глядя прямо в её глаза.

Она лишь легко, снисходительно улыбнулась. Ни грамма раскаяния. Ни тени материнской любви. Два профессионала за операционным столом.

— Что произошло? — она взяла небольшую ампулу, набирая прозрачную жидкость в шприц. — Выглядит так, будто ты влез в серьезную перестрелку. Аркадий бы не одобрил такие грубые методы.

Мои челюсти сжались.

— Бизнес. Конкуренты не согласились с условиями контракта. Пришлось вносить правки.

Она понимающе кивнула, ввела лекарство в порт капельницы и отступила на шаг.

— Ты останешься здесь минимум на три дня. Дренаж из легкого я уберу не раньше завтрашнего вечера. Охрану свою можешь оставить за дверью, клиника закрытого типа, сюда никто с улицы не зайдет.

Я закрыл глаза. Химия начала действовать, растекаясь по венам тяжелой, расслабляющей волной. Боль тупела, звуки снова начали отдаляться.

Матрица перестраивалась. Фокусник мертв. Склады сожжены. Шатилов ликвидирован.

— Толян?

— Да, командир?

— Свяжись со Скворцовым. Пусть… пусть усилит периметр в Сочи.

— Сделаю, Рус. Спи.

— От меня ни на шаг и смотри что она колит.

Я проваливался в тяжелый, медикаментозный сон, и последней мыслью, прежде чем система ушла в спящий режим, была она.

Моя ядовитая, сломанная докторесса.

А может все таки успею... пожить то.

Валерия

Месяц спустя…

— …И вот представь себе картину, — я отпила остывший кофе, с улыбкой глядя на смеющуюся Олю. — Три часа ночи. В приемный покой заваливается парень. Бледный, глаза по пять копеек, мычит что-то нечленораздельное. А изо рта у него торчит металлический цоколь.

Оля, сидевшая напротив меня за кухонным островом, зажала рот ладошкой, чтобы не расхохотаться в голос. За этот месяц мы с ней сдружились. Оказалось, что жена сурового московского адвоката — девчонка простая, с отличным чувством юмора и стальными нервами. Мы с ней стали чем-то вроде клуба соломенных вдов криминального мира.

— Только не говори, что это была лампочка, — прохрипела Оля сквозь смех.

— Классика жанра! Поспорил с пьяными друзьями, что засунет лампочку в рот. Засунуть-то засунул, а вытащить — физиология не позволяет, челюстные мышцы спазмируются. Я ему говорю: «Ну что, светильник Ильича, будем бить или челюсть вывихивать?». Он мычит, слезы текут. В итоге пришлось хирургическим шпателем аккуратно…

Договорить я не успела.

Тяжелая входная дверь особняка с грохотом распахнулась.

Смех мгновенно застрял у меня в горле. Мы с Олей синхронно повернули головы в сторону коридора.

В дом ввалились двое наших бойцов. Они тяжело дышали, а на их плечах, закинув руки им на шеи, висел Малыш. Его правая нога не касалась пола.

Парни дотащили его до ближайшего кресла в гостиной и с кряхтением опустили на сиденье.

— Добрый день, Валерия Викторовна, — виновато, но на удивление бодро пробасил Толик, откидывая голову на спинку кресла. Лицо у него было серого цвета, а на лбу блестела испарина.

Я медленно встала с барного стула.

— Что с тобой, Толик? — спросила, подходя ближе и сканируя его профессиональным взглядом.

— Да так, — он попытался беспечно отмахнуться своей ручищей. — Ногу подвернул.

Я пропустила эту идиотскую ложь мимо ушей. Мой взгляд метнулся к открытой двери, за которой виднелся темный двор.

Я ждала.

Ждала, что сейчас в проеме появится знакомая широкая фигура. Что он, как всегда, шагнет в дом, снимет куртку, сверкнет своими черными глазами.

Но дверь ни кто не вошел.

В груди что-то резко, до физической тошноты больно сжалось. Дыхание перехватило.

— Рус?

Малыш отвел взгляд.

— Еще работает.

Ледяная волна прокатилась по позвоночнику. Я шагнула к креслу, наклонилась к Малышу так близко, что он рефлекторно вжался в обивку, и прошипела, чеканя каждое слово:

— Если его убили, и ты мне сейчас врешь, Толик… я тебя на лоскуты порежу, пока ты спать будешь. Ты меня понял?

Малыш сглотнул. В его глазах не было лжи — только усталость.

— Да живой он, док. Что с ним сделается? Меня сослал, потому что вот… — он кивнул на свою окровавленную ногу. — Бесполезен я пока. Отправил к вам, отлеживаться.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как отпускает тиски на легких. Живой.

— Ясно, — выпрямилась — Пошли, посмотрю, что там у тебя за «подвернутая нога».

Я развернулась в сторону комнаты, которую мы оборудовали под импровизированный лазарет.

— Валерия Викторовна, не нужно.

Я остановилась. Медленно повернулась к нему.

— Это еще почему?