Это были не обычные братки в кожанках.

Это была настоящая, профессиональная военизированная охрана. Из-под распахнутых курток торчали рации, в руках — не скрываемые под одеждой укороченные автоматы. Как только Сапёр появился на трапе, они мгновенно, без единого слова перестроились, беря самолет в глухое кольцо.

Шуруп, спустившийся первым, подошел к старшему из встречающих. Короткий кивок, пара фраз, и Шуруп начал сканировать периметр с таким напряжением, словно мы высадились в Кабуле, а не на курорте Краснодарского края.

— В машину, Лера. — голос Сапёра прозвучал у меня над ухом. В нем не было ни следа недавней слабости. Он снова был собран, опасен и холоден.

Он положил здоровую руку мне на спину, между лопаток, и буквально подтолкнул вниз по ступенькам, закрывая меня своим телом.

Мы сели на заднее сиденье второго внедорожника. Двери захлопнулись с тяжелым, бронированным звуком. Машины сорвались с места одновременно, выстраиваясь в жесткую колонну.

Я сидела в полумраке салона, глядя, как за тонированным стеклом мелькают серые сочинские улицы, мокрые кипарисы и редкие прохожие в куртках.

В машине стояла мертвая тишина.

Малыш за рулем постоянно смотрел по зеркалам. На пассажирском сиденье впереди сидел один из новых бойцов, держа руку на рукоятке оружия. Сапёр рядом со мной непрерывно проверял что-то в телефоне, его профиль был жестким, как гранит.

Мой мозг, привыкший анализировать симптомы, сложил пазл.

Отдых? Свежий морской воздух? Смена обстановки?

Я фыркнула про себя.

Такое количество охраны не пригоняют для того, чтобы начальник мог попить минералочки на набережной. Такие меры безопасности — перекрытие периметра, бронированные тачки, бойцы с автоматическим оружием — нужны только в одном случае.

Я скосила глаза на Руслана. Его челюсти были крепко сжаты, взгляд устремлен вперед.

Мы не приехали сюда отдыхать.

Мы приехали сюда прятаться.

И судя по уровню паранойи вокруг, тот, от кого прятался бессмертный дьявол со шрамом на лице, был куда страшнее самого Сапера.

Сапёр

Боль — это математически точный, абсолютно безжалостный механизм.

Люди почему-то любят ее романтизировать. Пишут о ней стихи, снимают слезливые фильмы, делят на благородную и бессмысленную. Но с точки зрения механики выживания, боль — это просто электрический сигнал, бегущий по нервным волокнам к мозгу, чтобы сообщить: «Хозяин, у нас повреждение обшивки, принимай меры».

Я знаю о боли всё.

Мы с ней старые, заклятые приятели.

Я помню жгучую, ослепительную вспышку, когда самодельное взрывное устройство под Алеппо превратило правую половину моего лица в кровавое месиво. Я помню тупую, пульсирующую тяжесть от пуль, прошивших меня.

Физическая боль понятна.

Она конкретна.

У нее есть эпицентр, ее можно заглушить химией, зашить кетгутом и замотать бинтами.

Но есть другая боль. Фантомная. Душевная.

Она не оставляет кровавых следов и не определяется на рентгене. Она въедается в подкорку, как радиация, медленно отравляя изнутри. И от нее не спасают ни швейцарские таблетки, ни армейский морфин.

Я не киборг и не гребаный терминатор, каким меня считают.

Кем бы я ни притворялся перед своими людьми, под бронежилетом и шрамами я — человек. Паршивый, сломанный, не верящий ни в бога, ни в черта, но всё-таки человек.

И мне бывает больно.

Особенно сейчас, когда каждый раз, закрывая глаза, я вижу перед собой изувеченную двенадцатилетнюю девочку, которую бросили в подвал по приказу моего отца. Девочку, чья жизнь была стерта, переписана и превращена в вечную борьбу.

Эта мысль разъедала меня заживо.

Я лежал на ротанговом шезлонге на открытой террасе закрытой виллы, укутанный в тяжелый шерстяной плед.

Зимний Сочи встретил нас свинцовым небом и пронзительным, сырым ветром. Внизу, за высоким бетонным забором и полосой голых деревьев, тяжело и глухо шумело серое, неспокойное море. Идеальная погода. Она полностью соответствовала тому, что творилось у меня внутри.

Охрана рассредоточилась по периметру виллы. Муха не пролетит. Мой брат и мой личный хирург находились внутри дома, в тепле и безопасности. А я лежал на холоде, курил и ждал.

Сзади, со стороны стеклянных дверей, ведущих в дом, послышались шаги. Не тяжелая поступь моих бойцов, а уверенный, чуть щеголеватый стук дорогих туфель.

— Твое гостеприимство, Рус, с годами становится всё более извращенным, — раздался насмешливый, интеллигентный голос.

Я медленно выдохнул дым и скосил глаза.

Егор Скворцов.

Московский адвокат высшего звена, акула юриспруденции и единственный человек в этой жизни, помимо брата, которого я мог назвать своим настоящим другом.