Ноги Леры подкашиваются. Она издает абсолютно сдавленный, детский всхлип, и если бы я не поймал её, рухнула бы прямо на осколки посуды.

Сгребаю её в охапку. Вжимаю в себя так крепко, словно пытаюсь врастить её под свои ребра. Она цепляется за мою футболку, зарывается лицом мне в шею и начинает рыдать. Громко, навзрыд, колотя меня кулачками по спине, по плечам, куда дотянется, и сквозь слезы продолжая хрипло повторять, как сильно она меня ненавидит.

—Знаю. Знаю, девочка. Бей. Делай, что хочешь. Только не отпускай.

Закрываю глаза, прижимая к себе свою главную слабость, которая стала моей единственной силой, и впервые за всю свою жизнь чувствую, что мне больше не нужно воевать.

Просто не хочу.

Валерия

Живой.

Его руки сминают мою спину. Пальцы впиваются под ребра так жестко, что перехватывает дыхание.

Мой мозг, который два года сидел на химической диете из нейролептиков, сейчас взрывается.

Амигдала не просто орет — она сгорает в термоядерной вспышке.

Он отрывает меня от пола прямо посреди кухни. Мои ноги рефлекторно обвивают его узкие бедра. Осколки разбитой тарелки хрустят под его тяжелыми ботинками.

Я впиваюсь в его волосы, тяну на себя, и наши губы сталкиваются. Это не поцелуй. Это реанимация. Прямой массаж сердца без вскрытия грудной клетки. Мы бьемся зубами о зубы, я чувствую солоноватый вкус собственных слез, но мне мало.

Боже, как же мне мало.

Я кусаю его губы, задыхаюсь, глотая его выдохи.

Он делает два широких шага и с размаху усаживает меня на кухонный остров. Холодный мрамор обжигает голые бедра.

Руслан отрывается от моих губ.

Его глаза — две черные, расширенные до предела бездны. Грудь тяжело вздымается. Он смотрит на меня так, словно я — единственное, что удерживает его на этой планете.

Его ладони ложатся на мои колени и властно, бескомпромиссно раздвигают их в стороны.

Он скользит ладонями вверх по моим бедрам, забираясь под подол легкого домашнего платья. Его пальцы обжигают.

— Руслан… — мой голос срывается на жалкий, сиплый стон, когда его большой палец мажет по самому чувствительному месту прямо через тонкую ткань трусиков.

Я уже мокрая. Насквозь. Абсолютно, катастрофически готовая.

Он останавливается.

Склоняет голову набок. Шрам на его скуле дергается в той самой, до одури знакомой, дьявольской усмешке.

— Я слышал, у тебя тут проблемы со здоровьем образовались, докторесса, — его голос падает до хриплого баса, от которого у меня вибрирует каждая косточка. — Ты там что-то кричала про застой крови в малом тазу? Медицинская необходимость?

Я судорожно сглатываю, не в силах отвести от него взгляд.

— Выкидывай свои игрушки, Лера, — он наклоняется, обжигая дыханием мою шею. Одно резкое движение — и тонкая ткань моего белья с тихим треском рвется в его кулаке. Он отшвыривает лоскутки на пол. — Твой инструмент вернулся.

Я всхлипываю, когда он опускается на колени.

Его руки жестко ложатся мне на бедра, фиксируя, не давая сдвинуться ни на миллиметр. Горячее дыхание касается самого чувствительного, пульсирующего центра.

А затем его язык глубоко и бессовестно проникает внутрь.

Меня выгибает дугой.

Двигается с безжалостной, хирургической точностью. Он знает меня. Он помнит каждую мою реакцию. Широкие, влажные мазки чередуются с резкими, точечными касаниями, выбивающими из моих легких остатки кислорода.

Мои пальцы судорожно зарываются в его темные волосы. Я тяну, сжимаю, царапаю, не в силах сдержать громкий, бесстыдный стон.

— Да… Боже…

Его жесткая небритость царапает мои бедра, а он продолжает пытать меня этим сладким, невыносимым контрастом — холодный мрамор под спиной и обжигающий, влажный жар между ног.

Он пьет меня так, словно умирал от жажды эти два года. С каждым движением его языка нейронные связи в моем мозгу вспыхивают и плавятся. Эндорфиновый шторм сносит последние барьеры.

Я начинаю дрожать. Крупная, неконтролируемая судорога бьет по мышцам.

— Сапёр… пожалуйста… — скулю, сжимая бедрами его голову, пытаясь прижаться еще плотнее. — Я сейчас… я больше не могу…

Он вдруг останавливается. Поднимает голову. Его губы влажные, глаза темные, злые, собственнические.

— Сама, — хрипит, поднимаясь на ноги вплотную ко мне. — Скажи мне это, Лера. Как тогда на пляже.

Я смотрю на него, задыхаясь от возбуждения и слез.

— Трахни меня, — выдыхаю, глядя прямо в его черные омуты. — Трахни меня, Руслан. Живо.

Он судорожно дергает пряжку ремня. Расстегивает джинсы. Я не жду — мои руки сами тянутся к нему, помогая освободить его раскаленную, твердую плоть.

Руслан перехватывает меня за талию, подтягивая на самый край столешницы, и одним слитным, сокрушительным толчком входит в меня на всю длину.

И я кричу.

Громко, отчаянно, на всю виллу.

***