Мои мышцы, налитые свинцовой тяжестью, отказали. Я рухнул на нее, тяжело навалившись всем своим весом, но успел подставить локти, чтобы не раздавить. Уткнулся лицом в изгиб ее шеи, жадно глотая воздух, пахнущий сексом и ее кожей.

Сердце колотилось так, словно хотело пробить ребра. И её, и моё.

Я медленно приподнялся на локтях, переводя дух, и посмотрел на нее.

Ее губы припухли и покраснели от моих поцелуев, грудь тяжело, прерывисто вздымалась, а на бледной коже шеи и ключиц уже наливались багровые следы — мои метки.

Но она медленно моргнула, восстанавливая сбившееся дыхание. И вдруг ее губы растянулись в той самой фирменной, саркастичной, невыносимо наглой усмешке, от которой у меня обычно начинал дергаться глаз.

Лера небрежно подняла руку. Провела кончиками пальцев по моей влажной от пота груди, скользнула прямо по свежему рубцу и, глядя мне прямо в глаза, лениво протянула:

— Знаешь, Сапёр… С чисто клинической точки зрения, выброс эндорфинов прошел успешно. Но как твой лечащий врач, я вынуждена констатировать: терапевтическая доза явно недостаточна. Мне мало.

Она чуть выгнулась навстречу, провокационно скользнув голым бедром по моей ноге.

— Еще разок осилишь, терминатор? Или у дедушки уже тахикардия и пора нести корвалол?

Я замер на долю секунды, переваривая ее слова. А потом просто не выдержал. Из груди вырвался хриплый, искренний, раскатистый смех.

Эта женщина была абсолютно, тотально, клинически неисправима. Любая другая после такого срыва лежала бы и приходила в себя, а моя докторесса уже проверяла меня на прочность, умудряясь вплетать медицинские термины даже в постель. И, черт возьми, именно за это я был готов сжигать для нее города.

Мое тело, которое секунду назад казалось налитым свинцом от усталости, мгновенно отреагировало на ее вызов.

Я перехватил ее дерзкую руку, жестко впечатал оба ее запястья в матрас над ее головой и навис еще ниже. Мои губы коснулись ее уха.

— Корвалол оставь для Эдика, докторесса, — прорычал, чувствуя, как внутри снова вспыхивает тяжелый, собственнический голод. Я чуть прикусил мочку ее уха, заставляя Леру рвануть воздух сквозь стиснутые зубы. — Я тебе сейчас такую интенсивную терапию устрою… Ты до утра забудешь не только латынь, но и собственное имя.

Лера тихо, победно рассмеялась мне в шею, но смех тут же оборвался и перешел в стон, когда я снова вошел в нее — еще резче и глубже, чем в первый раз, доказывая, что дедушка только начал разминаться.

Валерия

Если рассматривать мое тело как пациента, поступившего в приемный покой, диагноз был бы однозначным: множественная политравма на фоне тотального физического истощения. На мне буквально не осталось ни одного квадратного сантиметра кожи, который бы не болел, не ныл или не был покрыт багровыми отметинами.

Кто бы мог подумать, что Сапёр ТАКОЙ любовник. Вы знали? Вот я — нет.

Конечно, как врач, подозревала, что физики, выносливости и мышечного контроля ему не занимать. Но то, что он творил…

Господи боже. Я даже пытаться не буду сравнивать своих прошлых любовников с ним. Какой там! Эдик с его унылым, стерильным миссионерским долгом по расписанию и парой заученных фраз вообще стерся из памяти, словно его ластиком замазали. Да и все остальные — тоже.

В моей голове не осталось никого. Только он.

Его горячие, жесткие руки с мозолистыми костяшками, которые, как оказалось, умеют быть до сумасшествия нежными, читая мое тело, как открытую книгу.

Его поцелуи, выжигающие кислород из легких, после которых губы горели огнем.

Его низкий, рычащий шепот мне на ухо, от которого у меня каждый раз сводило низ живота и подкашивались колени.

Три дня.

Три гребаных дня мы не вылезали из этого первобытного, животного транса.

Выдержка у этого контуженного терминатора оказалась такой, что я всерьез начала подумывать, не вшиты ли в него какие-то титановые импланты.

Все эти семьдесят два часа можно охарактеризовать одним емким, пульсирующим словом:оргазм. Ну, или если использовать множественное число — непрекращающийся, многосерийный, каскадный оргазм, переходящий в хроническую стадию.

Бедные парни в доме. Грозные, вооруженные до зубов бойцы, способные зачистить роту спецназа, последние три дня ходили по вилле исключительно на цыпочках. Они громко кашляли за десять метров до любого помещения, смотрели строго в пол, а то и вовсе старались прятаться по углам, сливаясь с обоями.

Потому что где бы мы с Сапёром ни сталкивались, всё неминуемо шло к тому, что одежда летела во все стороны, и он оказывался внутри меня.

Кухня с ее холодным мраморным островом (который очень быстро нагревался от наших тел). Лестница на второй этаж, где он просто вжал меня в перила. Душевая кабина. Бортик крытого бассейна. Пляж под покровом ночи, где мелкая галька впивалась мне в спину, но мне было плевать. Терраса, залитая лунным светом…

Нам было мало.

Мне было катастрофически мало.