Я обернулась. Он стоял абсолютно голый, опираясь о стену. Идеальная анатомия, испорченная лишь уродливыми шрамами и свежими, наложенными мной повязками, которые сейчас нужно было уберечь от влаги.

— Заходи, — скомандовала, указывая на душевую. — Стой. Упрись здоровой рукой в стену. Я сама тебя помою.

Он шагнул под воду, послушно упираясь ладонью в кафель. Я зашла следом за ним. Вода тут же намочила мои джинсы и серую футболку, прилипая к телу холодным компрессом.

Я взяла с полки гель для душа, выдавила немного на ладони и начала аккуратно намыливать его здоровую спину, обходя повязку на плече.

— Кто ты?

Мои руки замерли на его лопатках на долю секунды, а затем продолжили плавные движения.

— Снова здорово, — я закатила глаза, смывая пену со спины. — Я же сказала, Сапёр, ничего я тебе не скажу. Отстань от моего прошлого.

В следующее мгновение мир перевернулся.

Он развернулся с такой резкостью, словно и не был ранен. Его здоровая рука метнулась вперед, обхватила меня за шею — снова! — и одним мощным рывком впечатала спиной в мокрый кафель.

Струи воды били нам на головы. Моя футболка насквозь промокла, облепив грудь. Сапёр навис надо мной, прижимая меня к стене своим огромным, горячим, мокрым телом. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.

— Не страшно? — прорычал он прямо мне в губы, обдавая горячим дыханием.

Я не дернулась. Просто стояла, прижатая к холодной плитке, и смотрела в его взбешенные глаза.

— Ты одна, — продолжил он, чуть усиливая хватку на моей шее, — в запертой комнате. С голым, злым мужчиной. Ты меня провоцируешь, Лера. Мало ли что у меня на уме.

Я медленно, абсолютно спокойно скользнула взглядом по его лицу, спустилась к груди, к плоскому животу… и опустила глаза еще ниже.

Посмотрела на его член. Внушительных размеров. И в данный момент — абсолютно, железобетонно твердый.

Подняла взгляд обратно на его лицо и криво усмехнулась.

— Ну, что у тебя на уме — и так видно. Анатомию не обманешь.

Сапёр глухо зарычал. В этом звуке не было ничего человеческого.

Его рука скользнула с моей шеи вниз, ухватила ворот моей мокрой футболки, и он с яростным, неконтролируемым рывком дернул ткань на себя. Раздался треск рвущегося хлопка.

Но при этом движении он резко дернул раненым плечом.

Его лицо исказила гримаса боли. Он зашипел, инстинктивно отстраняясь. Идиот.

— Ой, не напрягайся, — я закатила глаза, скидывая с себя разорванные остатки футболки. — Я сама. Швы мне еще перешивать из-за твоих гормонов не хватало.

Не сводя с него абсолютно спокойного, холодного взгляда, я расстегнула мокрые джинсы и спустила их вниз вместе с бельем. Выбралась из кроссовок, брезгливо отшвырнула мокрые тряпки в угол душевой и выпрямилась.

Я стояла перед ним абсолютно голая.

— Повернуться или так сможешь?

Он смотрел на меня. Его грудь тяжело вздымалась. Ярость в его глазах погасла, уступив место чему-то темному, тяжелому и абсолютно ошеломленному.

— Что с тобой не так? — произнес он еле слышно, почти шепотом.

И при этом он смотрел мне прямо в глаза. Не на грудь. Не на бедра. В глаза. И в этом взгляде было столько жуткой, тяжелой, сканирующей глубины, что у меня по спине побежали мурашки.

Нет, мне не было страшно.

Мне было… жутко.

Это было похоже на то чувство, когда идешь по улице и видишь на асфальте раздавленную крысу. Или растерзанного бродячими собаками кота. Ты не боишься этого куска мяса, он не причинит тебе вреда. Но само зрелище… оно отвратительно-завораживающее, пробирающее до нутра своей неправильностью, своей сломанной, вывернутой наизнанку природой.

Именно это я сейчас видела в глазах Сапёра. Абсолютную, первобытную, сломанную тьму. И именно это чувство я сейчас испытывала.

Жуть.

— В смысле «что со мной не так»? — искренне возмутилась, смахивая с лица налипшие мокрые волосы. — Я, значит, разделась сама, чтобы тебе, инвалиду, не нужно было напрягаться и тянуться здоровой рукой, спасла твои свежие швы от разрыва, а ты еще и недоволен? Это стобойчто не так?

Сапёр смотрел на меня так, будто я на его глазах только что сожрала младенца.

Желание в его глазах боролось с абсолютным, парализующим непониманием.

— Но ты же этого не хочешь, — глухо, с каким-то странным надломом произнес он. — Зачем делаешь?

Я хмыкнула.

Откинула мокрую прядь за спину и скрестила руки под грудью, совершенно не смущаясь своей наготы.

— А насильники разве спрашивают, хочу я или нет? Семнадцать лет прошло, Сапёр. Что-то поменялось? По-моему, механика процесса осталась прежней: у кого сила, тот и диктует условия.

Его густые черные брови сошлись на переносице, образуя жесткую складку.

— Тебя изнасиловали? — его голос упал до хриплого шепота. — В семнадцать?

Я запрокинула голову и рассмеялась. Громко. Искренне. Картинно. Этот смех в тесной, залитой водой душевой кабине прозвучал дико, отражаясь от кафеля осколками разбитого стекла.