Я схватила с кровати декоративную шелковую подушку и с максимальным остервенением швырнула ее в стену. Она мягко, почти беззвучно шлепнулась и сползла на пол.

. Даже разрушить в этой золотой клетке нечего, чтобы спустить пар!

Я зарылась пальцами в волосы — как раз туда, где еще десять минут назад была его широкая, горячая ладонь, — и глухо зарычала.

Нет, ну каков наглец! Сначала он включает режим первобытного альфа-самца. Прижимает меня к себе. Смотрит этими своими черными, гипнотическими дырами вместо глаз. Бархатным баритоном обещает вырвать глотки врагам и спрятать меня за своей широкой спиной. Заставляет мою давно сдохшую, закопанную и забетонированную женскую физиологию искрить, как замкнувшую проводку!

Я, можно сказать, впервые за семнадцать гребаных лет была готова добровольно, в здравом уме и твердой памяти поцеловать мужчину! Я сама к нему потянулась! Я отключила все свои защитные алгоритмы!

И что делает этот терминатор недоделанный?

Он упирается мне в ключицу и говорит: «Иди».

— Евнух с пистолетом, — злобно выплюнула, снова начиная мерить комнату шагами. — Психопат с биполярочкой! У него, видимо, от кровопотери не только давление скачет, но и нейронные связи в мозгу коротят! То «никто в этом мире тебя не тронет», то «отойди, женщина, ты загораживаешь мне планшет»!

Я остановилась перед большим зеркалом и посмотрела на себя.

Грудь тяжело вздымается под безразмерной серой толстовкой. Щеки пылают. Глаза горят какой-то абсолютно нездоровой, лихорадочной злостью. И самое паршивое — внизу живота всё еще тянуло тяжелым, тугим узлом неудовлетворенного желания.

Меня накрыло. Жестко и бескомпромиссно. Мой организм, получивший мощнейшую дозу феромонов и адреналина, теперь бунтовал, требуя логического завершения химической реакции.

— Соберись, Белякова, — жестко приказала я своему отражению, упираясь руками в край туалетного столика. — Это просто гормональный сбой. Стокгольмский синдром, помноженный на стресс. Он бандит. Он убийца. У него три свежих шва, которые разойдутся, если он попытается заняться сексом. Тебе просто нужен контрастный душ и двойная доза бета-блокаторов.

Я отвернулась от зеркала и упала на кровать, раскинув руки в стороны.

Обидно было до зубовного скрежета.

Не потому, что мне отказали в сексе — боже, я жила без него годами и прекрасно себя чувствовала. А потому, что он видел, как я сломалась. Он видел, как я поддалась. Он вскрыл мою броню, посмотрел, что там внутри, и просто закрыл дверцу обратно.

— Ну всё, Сапёр, — пробормотала в потолок, чувствуя, как злость медленно кристаллизуется в привычный, спасительный цинизм. — Ты сам напросился. Хочешь профессиональных отношений? Будут тебе профессиональные отношения. Я тебя так залечу, что ты у меня взвоешь. Я тебе клизмы пропишу для профилактики спаечного процесса. И диету номер ноль. Будешь у меня неделю одну воду через марлечку пить.

Два месяца спустя...

Знаете, что я вам скажу? Жизнь — это очень странная, непредсказуемая штука с абсолютно извращенным чувством юмора.

Прошло два месяца. Два долгих, странных, сюрреалистичных месяца с тех пор, как мы приземлились в Сочи.

Сейчас здесь начиналась весна. Настоящая, буйная, южная весна. Весь город утопал в желтом безумии цветущей мимозы — ее пушистые ветки свисали из-за каждого забора, наполняя воздух сладковатым, пыльцовым ароматом. В саду нашей (точнее, его) виллы начала распускаться магнолия Суланжа, выстреливая в серое небо огромными, нежно-розовыми бокалами цветов.

Я сидела на берегу моря, прямо на крупной, холодной гальке, подтянув колени к подбородку. На мне была объемная серая толстовка (естественно, позаимствованная из шкафа Сапёра), капюшон накинут на голову. С моря дул прохладный, пронизывающий бриз, швыряя на берег пенистые, тяжелые волны.

Я смотрела на эту бесконечную, серо-стальную массу воды и думала о том, как всё обернулось.

А обернулось всё… замечательно. Вот правда. Мне было до одури, до неприличия легко.

За эти два месяца моя жизнь превратилась в какой-то пятизвездочный санаторий с усиленной охраной. Мой эссенциальный тремор практически сошел на нет благодаря швейцарским таблеткам. Никаких Эдиков, никаких талонов, никаких бабок с радикулитом.

Парни Сапёра сдували с меня пылинки. Малыш готовил мне завтраки, Шуруп возил по магазинам, остальные бойцы смотрели на меня с таким благоговением, словно я была не доктором, а божеством, спустившимся с Олимпа.

Со мной обращались как с принцессой мафии.

Всё было идеально.

Если бы не одно огромное, шрамированное, невыносимое «НО».

За спиной хрустнула галька. Ровные, тяжелые шаги. Я даже не обернулась, прекрасно зная, кто именно нарушил мое уединение. Он сел рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы я почувствовала его запах .

— Холодно же. Замерзнешь.

Я промолчала. Демонстративно отвернула голову в другую сторону, уставившись на пролетающую над волнами чайку.