Я шумно, с присвистом выдохнула воздух сквозь медицинскую маску и отступила от стола. Аккуратно пережала и отсоединила трубку капельницы от мощной руки моего жуткого донора. Мальчишка на столе был бледен, как полотно, но его грудная клетка вздымалась ровно. Кровотечение остановлено, органы заштопаны. Дальше — дело за его молодым организмом.

— Жить будет? — раздался низкий голос мистера Никто.

Он сидел все в той же позе, не шелохнувшись за все эти часы, лишь лениво разминая кисть руки, из которой я только что выкачала приличную порцию крови.

Я стянула с рук окровавленные перчатки, бросив их в лоток, и устало потянулась, разминая плечи.

— Если сепсис его не прикончит, то да, — буднично ответила я, стягивая с лица маску. — У вас тут, парни, антисанитария, как видите. Я, конечно, залила в него убойную дозу антибиотиков широкого спектра, но это не стерильная палата интенсивной терапии.

Я окинула взглядом пыльную комнату, ободранные стены, труп убитого врача в углу, к которому уже привык глаз, и посмотрела на мужчину со шрамом.

— Ну, моя работа на этом закончена. Я могу идти?

По комнате прокатился грубый, хриплый смех.

Амбалы по углам заржали, переглядываясь, словно я только что выдала лучшую шутку в стендап-клубе.

Надо же, заложница, которую притащили сюда силой и заставили оперировать под дулом пистолета, просит пойти домой. Как мило.

Но мистер Никто даже не улыбнулся. Его изуродованное шрамом лицо оставалось холодным, непроницаемым и абсолютно спокойным. Он медленно опустил закатанный рукав черной водолазки, и поднялся со стула. Во весь свой огромный рост.

— Малыш, — бросил он, не глядя на меня. — Запри ее. И рот закрой, пусть молчит. Слишком много шума.

Из-за спин остальных бандитов вынырнул «Малыш». Разумеется, это была ирония. Малыш оказался амбалом ростом под два метра, с бритой головой и лицом, не обезображенным интеллектом.

Он шагнул ко мне, угрожающе поигрывая желваками.

— Эй! — искренне возмутилась я, пятясь от этой горы мышц. — Выпить хоть дайте! Воды! Я, между прочим, работала и проголодалась немного! Я вам брата с того света вытащила!

— Пошла, — рыкнул Малыш, грубо хватая меня за предплечье.

Меня резко дернули в сторону темного коридора. Я споткнулась, едва не упав, но амбал просто пихал меня в спину, заставляя перебирать ногами.

— Руки убери, неандерталец!

Он толкнул обшарпанную дверь и швырнул меня внутрь. Я едва удержалась на ногах, проехавшись подошвами по грязному дощатому полу.

Комната оказалась крошечной, похожей на старую кладовку. Ни окон, ни стола. Под потолком болталась сиротливая лампочка без плафона, а прямо по центру стоял один-единственный, облезлый деревянный стул. И больше ничего. Ни кровати, ни матраса, ни даже сраного пледа.

Малыш шагнул следом за мной.

В его огромных лапищах откуда-то взялся моток широкого серого армированного скотча. Он с противным треском оторвал кусок.

Я инстинктивно дернулась назад, но бежать было некуда — спина уперлась в холодную, сырую стену. Амбал надвинулся на меня, грубо схватил за подбородок, стискивая челюсти, и с силой залепил мне рот липкой лентой, пригладив ее своими грязными пальцами.

Кожа мгновенно стянулась.

Я возмущенно замычала, сверля его злым взглядом.

— Снимешь, и я твой рот заткну своим хуем. Поняла?

Я замерла.

А потом… просто закатила глаза.

Господи, какая банальщина.

Клише из дешевых боевиков из девяностых.

Я спасаю жизни под пулями, выслушиваю нытье Эдика, штопаю криминальных авторитетов, а этот бабуин думает, что напугает меня своим, несомненно, микроскопическим достоинством?

Я демонстративно скрестила руки на груди, оттолкнула его плечом — насколько хватило сил — и, подойдя к одинокому стулу, с тяжелым вздохом уселась на него.

Закинула ногу на ногу и уставилась на Малыша взглядом, полным абсолютного, тотального презрения. «Я жду, когда ты свалишь в туман», — кричала моя поза.

Амбал на секунду опешил.

Явно ожидал слез, истерики, ну или хотя бы дрожи в коленках. Но, не дождавшись от меня никакой реакции, кроме презрительно вздернутой брови, он смачно сплюнул на пол, развернулся и вышел.

Тяжелая дверь захлопнулась. Заскрежетал поворачивающийся в замочной скважине ключ.

Я осталась одна в тускло освещенной каморке. Рот неприятно саднило от клея, живот сводило от голода, а в голове билась только одна отчетливая, пульсирующая мысль.

Кабздец.

Уж лучше бы пристрелили.

Год назад.

Этот день я, наверное, не забуду до конца своей жизни.

День, когда заседание врачебной комиссии официально признало меня профнепригодной для экстренной хирургии.

Эдика, прячущего бегающие глазки, я тоже не забуду. И то, как дрожали мои руки, когда я подписывала приказ о переводе на амбулаторный прием — тоже.

Моя жизнь, карьера, всё, ради чего я пахала со студенческой скамьи, рухнуло в один момент из-за какого-то сбоя в нейронных связях.

Естественно, я напилась.

Нет, не так.