— Ипи признал, что в ночь смерти Иари прошёл через восточную галерею по настоящей печати Исет-Нуа. Чашу получил от Несират-Мау, хранительницы первых лент. Передал её в Дом Наследников через Тенеру. В чаше была вода из нижнего колодца, смола Нахару и лента с частичной формулой следования.

— Кто приказал? — спросила Хенут.

Меху побледнел.

Кахем ответил вместо него:

— Ипи утверждает, что приказ пришёл от Птахора.

— Утверждает? — переспросила я.

— Да, — сказал Раэм. — Но печать на приказе была не Птахора.

У меня внутри всё сжалось.

— Чья?

Раэм не ответил сразу.

И в этой паузе я услышала, как Сену тихо вдохнул. С трудом. Будто воздух снова стал тяжелее.

Меху прочитал почти шёпотом:

— Печать царского дома. Личная внутренняя печать брата фараона.

Хенут схватилась за край окна.

Сат-Исет ахнула.

Я медленно повернулась к Раэму.

— Сехем-Ра.

Он кивнул.

Имя второго брата.

Имя мужчины, который родился не первым, но тоже имел право на солнце.

В тот же миг за дверью раздался шум.

Стражник ворвался без поклона.

— Владыка! Пожар!

Меху побелел так, будто снова увидел горящий архив.

— Где? — спросил Кахем.

— Малый шкаф Исет-Нуа. Записи первых лент. Рождения, повитухи, хранители. Всё горит.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Стоило имени Сехема прозвучать — и загорелось место, где могли быть доказательства.

Сену закашлялся.

Я уже была у ложа.

— Свет. Ткань. Хепу, сюда.

Раэм стоял посреди комнаты, разделённый на две части: отец у постели сына и фараон, у которого горела правда.

Кахем ждал приказа.

А я вдруг поняла: убийца не просто пользовался правилами дворца.

Он знал, когда фараону придётся выбирать.

И снова выбрал за него ребёнка.

Сену закашлялся так, будто воздух стал колючим.

Не просто кашель.

Грудь судорожно сжалась, плечи дёрнулись, маленькие пальцы вцепились в покрывало. На лбу сразу выступил пот.

— На бок, — сказала я.

Хепу уже был рядом.

Без спора. Без гордости. Без храмовой важности.

Мы повернули Сену вместе. Сат-Исет подхватила чашу, отодвинула лишние ткани, убрала амулеты, которые мешали. Хенут стояла у окна, белая как лён, но не ушла. Раэм застыл посреди комнаты, разорванный между двумя смертями: одна лежала на детском ложе, другая горела в шкафу первых лент.

— Идите, — сказала я ему.

Он резко посмотрел на меня.

— Что?

— Кахем знает огонь и мечи. Меху знает записи. Но если это приказ против вашей крови, ваше имя там нужно.

Сену снова закашлялся.

Я положила ладонь ему на спину, считая вдохи.

Раз.

Два.

Сбился.

— Нет, маленький. Ещё. Давай.

Раэм сделал шаг к сыну.

И остановился.

Я видела, как это стоило ему больше, чем любой царский приказ.

— Если он перестанет дышать…

— Я верну, — сказала я.

Слишком уверенно.

Почти ложь.

Но иногда ложь нужна, чтобы человек успел сделать правду.

Раэм повернулся к Кахему.

— Записи спасти. Не людей Птахора. Не стены. Записи.

— Да, владыка.

— Меху.

Писец вздрогнул.

— Владыка?

— Живым. Мне нужны твои глаза, не твой пепел.

Меху попытался поклониться и закашлялся.

— Записи тоже предпочитают живых писцов.

Кахем схватил его за плечо и почти вытолкнул за дверь.

Раэм задержался ещё на миг.

Его взгляд скользнул по Сену, по мне, по Хенут. Потом он ушёл.

И комната сразу стала меньше.

— Дышит? — спросила Хенут.

Это был первый раз, когда она спросила не как Великая жена.

Как женщина, которая боится услышать ответ.

— Пока да.

Сену судорожно втянул воздух.

Хепу поднёс к его лицу ткань, пропитанную слабым настоем мяты и горькой травы. Без дыма. Без густого запаха. Просто влажная прохлада.

— Медленно, царевич, — сказал он тихо. — Не хватай воздух. Пусть он сам входит.

Сену не слышал.

Или слышал где-то издалека.

Губы шевельнулись.

— Огонь…

Я наклонилась ближе.

— Что?

— Ленты горят.

Сат-Исет зажала рот ладонью.

Хепу побледнел.

— Он не мог знать, — прошептал он.

— В этом дворце дети знают всё, что взрослые пытаются спрятать.

Сену зажмурился.

— Иари плачет.

Хенут резко шагнула вперёд.

— Иари?

Мальчик дрожал.

— Он говорит… не сжигайте… там первый узел…

— Какой узел? — спросила я.

— Красный.

У меня похолодели руки.

Красный.