— Я спрашивал не молитву.

Служители отпустили меня.

Сразу.

Я чуть не упала в воду, но удержала сосуд обеими руками. Кахем уже был рядом. Он подхватил Меру, поставил её за своей спиной и только потом посмотрел на мужчину с ожогом.

Меру схватила его за локоть.

— Это он, — сказала она. Голос дрожал, но она говорила громко. — Он был там. Внизу. Он держал чашу. И в ту ночь тоже.

Мужчина резко отступил.

Кахем поймал его за запястье.

Ткань с лица сползла.

Я не знала этого человека.

Но Птахор знал.

Это было видно по тому, как он на мгновение закрыл глаза.

Раэм тоже заметил.

— Имя, — сказал он.

Мужчина молчал.

Кахем вывернул ему руку.

Ожог в форме глаза оказался прямо на солнце.

— Имя, — повторил Раэм.

Птахор тихо произнёс:

— Не здесь.

Раэм повернулся к нему.

— Именно здесь.

Я всё ещё стояла по колено в священном озере, мокрая, с разбитой губой, прижимая к груди треснувший сосуд с песком.

На ступени передо мной сухой круг медленно темнел по краям, но детская ладонь оставалась.

Маленькая.

Настоящая.

И вдруг я поняла: это не след Менхота.

Слишком маленький.

Слишком новый.

Моё тело узнало раньше меня.

Чёрный платок.

Детская ткань.

Слова письма: «Я виновата в другом.»

Сердце ударило так, что стало больно.

Песок снова зашуршал.

И детский голос из воды прошептал:

— Мама.

Я посмотрела на Раэма.

Он услышал.

Все услышали.

Птахор побледнел до губ.

А внутри меня, глубже страха, глубже чужой памяти, поднялась Неферет-Айя — не голосом, а болью.

Её ребёнок.

Не Иари.

Не Сену.

Третий, спрятанный, стёртый из дворца ещё до того, как его успели назвать.

И теперь вода тоже знала о нём.

— Мама.

Это слово осталось над водой.

Не громкое. Не страшное. Почти детский выдох, который мог бы потеряться среди плеска, шагов и скрипа мокрой ткани.

Но никто не двинулся.

Даже озеро стало тише.

Я стояла по колено в воде, прижимая треснувший сосуд с песком к груди. На мокрой ступени передо мной лежал сухой круг, невозможный среди священной влаги Раэна. В центре — маленькая ладонь. Детская. Пять тонких пальцев, отпечатанных в песке так ясно, будто ребёнок только что коснулся камня и убежал.

Мама.

Не Сену.

Не Иари.

Меня ударило пониманием так резко, что на миг я забыла, как дышать.

Это была не моя боль.

Неферет-Айина.

Она поднялась изнутри, тёмная, горячая, живая. Не воспоминание — рана. Свёрток в чёрном платке. Плач, который зажимают тканью. Молоко, которое приходит в грудь, когда ребёнка уже нет рядом. Женщина, стоящая перед зеркалом с каменным лицом, потому что если она заплачет, весь дворец услышит.

Я зашаталась.

Кахем шагнул ко мне, но остановился у края воды.

Раэм стоял на ступенях выше. Лицо его было бледным, неподвижным. Только глаза — страшные. Они смотрели на сухой отпечаток, на сосуд в моих руках, потом на меня.

— Что это? — спросил он.

Я открыла рот.

И не смогла ответить.

Потому что знала слишком мало.

И слишком много.

Меру стояла за спиной Кахема, мокрая, грязная, с разбитой губой. Она дрожала, но уже не пряталась.

— Госпожа… — прошептала она.

Птахор первым пришёл в себя.

— Скверна, владыка. Пустынная скверна. Она обманывает слух, показывает то, чего нет, чтобы поколебать твой разум.

Раэм даже не повернул к нему головы.

— Молчать.

Одно слово.

Птахор замолчал.

Но его лицо стало жёстким.

Мужчина с ожогом на большом пальце дёрнулся в руках Кахема. Начальник стражи сразу заломил ему руку выше. Тот зашипел, но не вскрикнул.

— Имя, — сказал Раэм.

Мужчина молчал.

Кахем наклонился к нему.

— Фараон спросил.

— Я служитель храма, — выдавил тот. — Я отвечаю только перед Раэном и его верховным голосом.

Кахем чуть усилил нажим.

— Сегодня не твой счастливый день.

Кость хрустнула не сломавшись, но очень близко.

Мужчина побледнел.

— Ипи, — прошептала Меру.

Все посмотрели на неё.

Она сглотнула, но повторила громче:

— Его зовут Ипи. Он служил при печатях храма Раэна. Иногда приходил в Дом Лотоса с поручениями. Тенера велела не смотреть ему в лицо.

Ипи резко повернул голову к ней.

— Лживая служанка.

Меру вздрогнула, но не отступила.