Кисти у краски. Значит, Иари рисовал незадолго до смерти. Карта реки с двумя маленькими точками у северного берега. Половина деревянного крокодила без лапы. Тонкие камешки, разложенные по размеру. На стене — детский рисунок: лодка, солнце, два мальчика. Один высокий, другой маленький.

Сену.

Я подошла к столу.

Синяя краска засохла толстым неровным слоем. На краю чашечки остался отпечаток маленького пальца.

— Где лодочка? — спросила я.

Сат-Исет тихо ответила:

— Обычно была здесь.

На столе лодочки не было.

Раэм повернулся к ней.

— Что значит обычно?

Кормилица побледнела.

— Светлый владыка, царевич хранил её на столе. Всегда.

Кахем сразу подошёл к полкам, осмотрел их, потом кровать.

— Здесь нет.

— Может, положили с погребальными дарами? — спросила я.

Сат-Исет покачала головой.

— Нет. Великая жена не позволила. Сказала, что Сену будет плакать, если увидит пустое место. Лодочку оставили здесь.

Раэм медленно обернулся к комнате.

Теперь он смотрел не как отец.

Как правитель.

— Кто входил после печати?

Кахем проверил ленту, дверь, пол.

— По печати — никто.

— А без печати?

Он молчал.

Я опустилась на колени у кровати.

Не знаю почему. Просто там, под краем тонкого покрывала, что-то показалось неправильным. Тень? Складка? Детская привычка прятать самое важное рядом со сном?

Я провела рукой под ложем.

Пальцы наткнулись на дерево.

Маленькое.

Гладкое.

Я вытащила лодочку.

Синюю.

Краска местами облупилась. Нос был вырезан неровно, но с любовью. На борту тонкой кистью были нарисованы волны. Внутри лежал крошечный кусочек белой ткани, свернутый парусом.

Сат-Исет всхлипнула.

Раэм не двинулся.

Я держала лодочку на ладони и вдруг поняла, что боюсь перевернуть её.

Не потому, что там может ничего не быть.

А потому что там может быть ответ.

— Можно? — спросила я тихо.

Раэм кивнул.

Я перевернула лодочку.

На дне были царапины.

Детские. Неровные. Одни знаки глубже, другие почти сорваны. Я не сразу смогла разобрать. Тело Неферет-Айи снова отозвалось болью в висках, и смысл проступил медленно, как рисунок под водой.

Моя.

Тень.

Не.

Моя.

Я прочитала вслух:

— Моя тень не моя.

Сат-Исет тихо застонала и схватилась за край стола.

Кахем выругался.

Раэм подошёл ко мне и взял лодочку.

Осторожно.

Как живую.

Он смотрел на детскую надпись так, будто каждая царапина входила ему под кожу.

— Когда он это написал? — спросил он.

Никто не ответил.

Я посмотрела на чашечку с синей краской.

— После того, как понял. Или почувствовал.

— Ребёнок не может понимать такие вещи, — сказал Раэм.

— Дети понимают больше, чем говорят. Просто говорят иначе.

Он поднял на меня глаза.

В них впервые не было льда.

Только боль. Открытая. Глухая.

— Он был один?

Сат-Исет заплакала.

— Нет, владыка. Он был не один. Мы были рядом. Я была рядом. Я не знала.

— Никто не знал, — сказал Раэм.

Но звучало это не как оправдание.

Как приговор самому себе.

Я взяла лодочку снова и осмотрела внимательнее. Парус из белой ткани был привязан тонкой нитью. Не синей. Обычной льняной.

Но под ним, в щели между бортом и дном, что-то темнело.

— Кахем, нож.

Он дал мне короткий тонкий нож. Раэм напрягся, но не остановил.

Я осторожно поддела ткань.

Из-под паруса выпал маленький свёрнутый клочок папируса.

Старый. Сухой. Спрятанный так, чтобы нашёл только тот, кто не побоится разобрать игрушку.

Я развернула его.

Знаков было мало.

На этот раз я смогла понять их почти сразу.

«Он зовёт меня именем, которое утонуло.»

Ниже — детская попытка нарисовать глаз.

Не золотой.

Чёрный.

И рядом короткий знак.

Мен.

Не полное имя.

Только начало.

Раэм побледнел.

— Кто дал ему это слово?

Я посмотрела на детскую лодочку.

На надпись.

На пустую комнату, где всё ещё пахло засохшей синей краской.

— Тот, кто хотел, чтобы он поплыл за ним.

За окном где-то далеко зашумела вода.

И на мгновение мне показалось, что деревянная лодочка в моей ладони стала тяжёлой, мокрой, будто её только что достали со дна.

Раэм держал лодочку Иари так, будто боялся сломать её дыханием.