Раэм опустился рядом с писцом.
Все вокруг будто забыли, как двигаться. Фараон на коленях перед младшим архивистом — зрелище, к которому дворец явно не был готов.
— Ты вынес? — спросил Раэм.
Меху дрожащими пальцами открыл футляр.
Внутри лежали несколько листов. Края почернели, один почти сгорел, но средний уцелел. Тот, на котором Меху успел обвести исчезающую строку.
Чернила расплылись.
Но не исчезли полностью.
Меху заплакал.
— Я держал под солью… я закрыл именем сухого пера… я не знаю, достаточно ли…
Раэм взял лист.
Очень осторожно.
— Достаточно, чтобы увидеть.
Птахор сделал шаг ближе.
— Владыка, повреждённые копии опасны. Их должен изучить храм.
Кахем выпрямился.
Медленно.
Плохой знак. Я уже знала: когда он двигался медленно, значит, внутри всё решено.
— Храм уже изучал, — сказал он.
Птахор посмотрел на него.
— Начальник стражи забывает своё место.
— Нет. Впервые хорошо помню.
Жрецы зашевелились.
Раэм поднял руку, не отрывая взгляда от копии.
— Запись останется у меня.
— Владыка…
— У меня, Птахор.
На этот раз спорить было невозможно.
Птахор склонил голову.
— Как велит Сын Солнца.
Но его глаза, когда он поднял их, были холодными.
Не смирившимися.
Запомнившими.
Меху тихо застонал. Я вернулась к нему, осмотрела ожог. Плохо, но не смертельно. Дым — хуже. Дышал он хрипло, глаза слезились, но сознание держал.
— Зачем ты полез обратно? — спросила я, промывая ему руку.
Он посмотрел на меня мутными глазами.
— Если имя стереть второй раз, оно может не вернуться.
— А если бы ты умер?
— Писец умирает один раз. Имя может умирать много раз.
Я замолчала.
В этом мире были люди, которые убивали именами.
И люди, которые готовы были сгореть, чтобы имя осталось.
Кахем всё-таки сел у стены. Не потому, что послушался меня — просто ноги подвели. Я подошла к нему с тканью.
— Голова.
— Царапина.
— Кровь на лице обычно говорит, что это больше, чем царапина.
Он позволил мне коснуться виска.
— Ты вошёл за ним из-за приказа? — спросила я тихо.
Он посмотрел на горящий вход в архив.
— Приказ был вернуться.
— Тогда почему?
Кахем молчал.
Я уже решила, что ответа не будет.
Потом он сказал:
— Потому что мёртвые дети не должны доказывать правду одни.
Мне пришлось отвернуться.
Не из-за дыма.
Из-за того, что в горле вдруг стало тесно.
Огонь к тому времени начали сбивать. Слуги лили воду на внешние балки, писцы выносили уцелевшие футляры, стража держала людей подальше. Но внутри архива уже погибали целые полки. Сухой тростник вспыхивал быстро, жадно. Запах пепла забивался в волосы, в одежду, под кожу.
Раэм стоял среди дыма с копией в одной руке и тёмным камнем Менхота в другой.
Птахор наблюдал за ним издалека.
Кахем сидел у стены, обожжённый, но живой.
Меху прижимал к груди пустой футляр, как спасённого ребёнка.
А я смотрела на пепел и думала: если они готовы сжечь память целого крыла дворца, значит, в этой памяти было что-то страшнее обвинённой женщины.
Страшнее яда.
Страшнее смерти Иари.
Когда первый огонь наконец погас, из глубины архива вынесли обугленную доску.
На ней уцелел только один знак.
Чёрный глаз.
Тот самый, который Иари нарисовал на папирусе.
Птахор увидел его.
И впервые за всё время его спокойное лицо дрогнуло.
Глава 17
Черный глаз
Обугленную доску положили на каменный пол.
Вокруг сразу стало тихо.
Ещё минуту назад все кричали. Писцы спорили, какие футляры спасать первыми. Слуги таскали кувшины с водой. Стражники кашляли в дыму. Кто-то плакал над сгоревшими свитками так, будто потерял близкого человека.
А потом вынесли доску.
И всё стихло.
На ней почти ничего не осталось. Края съел огонь, дерево потрескалось, середина почернела. Но один знак уцелел.
Чёрный глаз.
Не нарисованный сажей. Не случайный след. Он был вырезан глубоко, ровно, уверенно. Такой же, как на клочке папируса Иари. Только здесь — старше, жёстче, страшнее.
Я посмотрела на Птахора.
И успела заметить.
Его лицо дрогнуло.
Всего на миг. Меньше, чем на вдох. Но этого хватило. Верховный жрец Раэна, человек, который всегда говорил так спокойно, будто уже знал волю богов, увидел чёрный глаз — и испугался.
Потом страх исчез.
На его месте снова появилась мягкая улыбка.