У моих ног всплыл белый лепесток лотоса.

Он кружился на месте, не уходя глубже.

И из воды снова донёсся голос.

На этот раз не детский.

Женский.

Едва слышный.

— Названо.

У меня перехватило дыхание.

Неферет-Айя.

Не во мне.

Не в памяти.

В воде.

Раэм резко шагнул вниз, но Иунара остановила его.

— Не нарушай.

Птахор побледнел сильнее прежнего.

— Это пустынная скверна.

— Нет, — сказала Иунара.

Она подняла перо Маат над водой.

Перо осталось белым.

— Это имя, которому впервые дали договорить.

Толпа молчала.

Я стояла в воде и вдруг поняла, что плачу.

Тихо.

Без рыданий.

Слёзы текли по лицу Неферет-Айи. Может, мои. Может, её. Уже не важно.

Птахор сделал последний шаг.

— Если имя названо, пусть вода покажет убийцу.

Иунара повернулась к нему.

— Покажет.

Он не ожидал согласия.

Я тоже.

— Но не через утопление обвинённой, — сказала она. — Через полный Вес Маат. Здесь. При всех. С доказательствами, свидетелями и именами.

Птахор выпрямился.

— До рассвета Сену может умереть.

Из глубины озера вдруг поднялась тонкая тёмная нить.

Она не касалась меня.

Не касалась воды вокруг моих ног.

Она поползла по поверхности к ступеням, где стоял Птахор.

Жрецы отпрянули.

Птахор не двигался.

Нить остановилась у его сандалий.

И детский голос — не Иари, не Сену, другой, младенческий и далёкий — прошептал:

— Не он держит конец.

Птахор впервые испугался не за лицо.

За тайну.

Кахем резко поднял голову.

— Тогда кто?

Вода ответила не сразу.

На поверхности появилось отражение.

Красный плащ.

Бронзовая застёжка.

Улыбка, которую я уже видела.

Сехем-Ра.

Но отражение дрогнуло.

И рядом с ним появилось другое лицо.

Неясное.

Женское.

Старое.

Царская повязка.

Тияра.

Раэм побледнел.

Птахор закричал:

— Ложь!

И в этот миг где-то за дворцом раздался детский крик.

Сену.

Я рванулась из воды, но она уже отпустила меня. Раэм схватил меня за руку, помог подняться на ступени.

Кахем уже бежал.

Хепу за ним.

Иунара резко приказала:

— Вес не закрыт!

Птахор стоял у воды, белый как соль.

А я, дрожа, прижимала к груди лодочку Иари и понимала: имя Неферет-Айи выдержало воду.

Но теперь вода показала то, чего боялся даже Птахор.

Он был не концом нити.

Только узлом.

А настоящий конец тянулся туда, где кровь фараона улыбалась красным — и где старая царская мать слишком давно училась спасать страну ценой детей.

Крик Сену ударил по озеру, как камень.

Я уже рванулась к дворцу, но Раэм удержал меня за руку.

Не силой.

Страхом.

— Я пойду, — сказал он.

— Нет.

Слово вылетело раньше мысли.

Он посмотрел на меня.

Вокруг стояли жрецы, стража, женщины Дома Лотоса, слуги, Иунара с белым пером, Птахор на ступенях, вода у моих ног и весь дворец, который ждал, кто первым дрогнет.

— Если вы уйдёте, — сказала я тише, — он скажет, что вы сорвали суд.

Птахор услышал.

И улыбнулся.

— Младшая жена впервые говорит разумно. Ребёнка можно спасти только здесь. У воды.

Раэм резко повернулся к нему.

— Если Сену умрёт, ты не доживёшь до заката.

— Если ты помешаешь очищению, владыка, царевич может не дожить до рассвета.

В толпе кто-то всхлипнул.

Вот так он бил.

Не доказательствами.

Страхом.

Иунара подняла перо.

— Вес Маат начат. Пока он не закрыт, никто не имеет права подменять суд очищением.

— А если ребёнок умирает? — спросил Птахор.

— Тогда ложь спешит быстрее истины, — ответила она. — Но это не делает её законом.

Кахем уже бежал к Дому Наследников. Хепу за ним. Я проводила их взглядом и заставила себя остаться на ступени.

Каждая клетка во мне требовала быть рядом с Сену.

Но если я уйду сейчас, Птахор заберёт не только меня.

Он заберёт всю правду.

Раэм стоял рядом со мной.

Впервые не над водой.

Со мной.

— Продолжай суд, — сказал он Иунаре. — Быстро.

Иунара кивнула Меху.

Писец вышел вперёд с дощечками в руках. Лицо бледное, пальцы в саже и чернилах, но голос, когда он начал, не дрожал.