Теперь я знала: прежняя хозяйка этого тела не была просто обвинённой.

Она была первой, кто пошёл по этому следу.

И не дошла.

После ухода Тияры в комнате стало слишком тихо.

Сену спал.

Не спокойно — просто без сил. Его грудь поднималась едва заметно, пальцы под тёплой тканью уже не были такими ледяными, но чужой знак на запястье будто ждал, когда мы перестанем смотреть.

Раэм ушёл почти сразу.

Не к трону. Не к жрецам. К комнате Сеш-Ири, хранителя колыбели, который «утонул» без тела. Кахем пошёл с ним. Хепу остался у Сену, Сат-Исет — рядом с мальчиком, как тень, которая выбрала не пол, а ребёнка.

А я вернулась в свои покои.

Точнее, меня довели.

Я плохо помнила коридор. Белый камень плыл перед глазами. Шаги стражников звучали где-то далеко. В висках билось одно и то же:

Неферет-Айя искала раньше тебя.

Она пришла к Тияре.

Она сказала: «Не яд. Имя».

Ей не поверили.

Я вошла в комнату и остановилась посреди пола.

Меру здесь не было.

Её циновка у стены всё ещё лежала пустая. Перевёрнутый кувшин давно убрали, но мне всё равно казалось, что вода темнеет между плитами. Синяя нить, которую нашли после её исчезновения, лежала теперь в маленькой чаше на столике — Кахем велел не трогать.

Я подошла к сундуку.

Чёрный платок с пустынным знаком лежал там, куда я сама его спрятала. Грубая ткань, выцветшая красная кайма, запах пыли и чего-то сухого, горького. Пустыни.

Я взяла его в руки.

И тело Неферет-Айи вздрогнуло.

Не я.

Именно тело.

Сначала заболели пальцы. Потом запястья. Потом грудь сжалась так, будто на неё положили камень.

— Что ты спрятала? — прошептала я.

Ответ пришёл не голосом.

Запахом.

Смола.

Дым.

Детский пот.

Синяя краска.

Я зажмурилась.

Комната качнулась.

Когда открыла глаза, ночи вокруг стало больше.

Я всё ещё стояла в своих покоях — и уже нет.

Передо мной был коридор.

Тёмный, узкий, чужой. На стенах горели редкие лампы, их пламя дрожало, будто кто-то проходил рядом слишком быстро. Камень под босыми ногами был холодным. В руке я — не я — сжимала тот самый чёрный платок.

Я не смотрела глазами.

Я вспоминала ими.

Неферет-Айя шла по внутреннему коридору Дома Лотоса.

Её дыхание было тихим. Слишком тихим для женщины, которой страшно. Плечи прямые. Подбородок поднят. Даже в темноте она держала себя так, будто за каждой колонной мог стоять враг и она не собиралась доставлять ему радость.

Где-то впереди плакал ребёнок.

Не громко.

Почти без сил.

Я узнала этот звук сразу. Не Иари, не Сену — просто детский плач, который взрослые пытаются не услышать, потому что тогда придётся что-то делать.

Неферет-Айя ускорила шаг.

На повороте она остановилась.

В коридоре стояла служанка.

Лица не видно. Голова закрыта накидкой. На руке — синяя лента с золотым глазом.

В руках — маленькая закрытая чаша.

Золотая.

Ткань на крышке была стянута тонкой нитью. Не синей. Чёрной. От чаши пахло смолой, тёплым молоком и чем-то кислым, как вода, застоявшаяся под камнем.

Неферет-Айя отступила за колонну.

Служанка прошла мимо.

И тогда я увидела руку.

Не её.

Из темноты, из бокового прохода, коротко высунулась мужская ладонь. Смуглая, широкая, с тяжёлым кольцом без камня. На большом пальце — ожог. Маленький, тёмный, в форме глаза.

Рука коснулась чаши.

Служанка остановилась.

Мужской голос сказал:

— Не пролей. Его Ка уже слышит.

Служанка задрожала.

— А если мальчик закричит?

— Дети кричат. Потом забывают.

— А если он назовёт имя?

Пауза.

Пламя ближайшей лампы вдруг стало ниже.

— Тогда скажешь, что бредил.

Неферет-Айя вцепилась пальцами в платок.

Я почувствовала её ярость. Холодную. Без крика. Такую, от которой не бросаются вперёд — запоминают. Голос. Кольцо. Ленту. Запах.

Служанка пошла дальше.

К Дому Наследников.

Неферет-Айя выждала несколько вдохов и двинулась следом.

Коридор сменился.

Теперь — двери. Белые ленты. Знак солнца. Два стражника у входа.

Изнутри снова донёсся плач.

Мальчик.

— Пустите меня, — сказала Неферет-Айя.

Её голос был мягким.

Не как мой.

Опасным.

Стражники переглянулись.

— Младшей жене нельзя входить к наследнику ночью.

— Мне разрешил фараон.

Ложь.

Она умела лгать так, что даже я почти поверила.

Стражник опустил глаза.

— Приказа нет.