Красивые слова для чаши, после которой ребёнок умер.

— Кто принял чашу? — спросил Раэм.

Кахем ответил не сразу.

— По записи — Тенера.

Хенут побледнела.

— Она не могла принять храмовую чашу без моего ведома.

— Могла, если запись шла через Дом Лотоса как через женскую сторону дворца, — сказал Меху. — Формально это не нарушение.

— Формально, — повторила я. — Любимое слово убийц.

Раэм сжал дощечку.

— Где сейчас хранительница печати Исет-Нуа?

Кахем посмотрел на него.

— Исчезла утром после смерти Иари.

Тишина стала тяжёлой.

— Как звали? — спросила я.

— Несират-Мау, — ответил Меху. — Старшая хранительница первых лент. В архиве стоит отметка: «ушла в храмовое затворничество после болезни сердца».

— Тела не было? — спросила я.

Кахем покачал головой.

Конечно.

Опять.

Во дворце смерть без тела была не событием, а способом уборки.

— Кто поставил отметку? — спросил Раэм.

Меху побледнел.

— Печать храма Раэна.

— Не Исет-Нуа?

— Нет, владыка.

Кахем добавил:

— И подпись Ипи.

Я закрыла глаза.

Ожог в форме глаза. Закрытая чаша. Синяя ткань. Настоящая печать Исет-Нуа. Подпись Ипи на исчезновении хранительницы.

След наконец перестал быть дымом.

Он стал цепью.

Раэм повернулся к Кахему.

— Ипи говорил?

— Нет.

— Значит, плохо спрашивали.

Кахем чуть наклонил голову.

— Пока он молчал, потому что считал, что храм его заберёт. Теперь Птахор закрыт, печати у нас, а запись с его подписью найдена. Думаю, он станет разговорчивее.

— Я хочу присутствовать, — сказала я.

Раэм посмотрел на меня.

— Нет.

— Он видел чашу. Меру его узнала. Я видела его руку в памяти Неферет-Айи.

— Именно поэтому нет.

— Почему?

— Потому что ты бросишься на него раньше, чем он назовёт имя.

Я открыла рот.

Закрыла.

Неприятно, когда человек прав.

Кахем сухо сказал:

— Я могу задавать вопросы без бросков.

— Вы можете сломать ему руку.

— Это тоже вопрос.

Меху испуганно моргнул.

Раэм положил дощечку обратно на стол.

— Ипи привести в малый зал стражи. Кахем, ты ведёшь допрос. Меху фиксирует. Иунара присутствует как свидетель Маат.

— А я? — спросила я.

— Ты останешься с Сену.

Я хотела спорить.

Сену во сне вдруг сделал короткий неровный вдох.

И спор умер.

Да.

Я останусь.

Потому что правда без живого ребёнка станет ещё одним погребальным свитком.

Раэм подошёл ко мне ближе.

— Если будет новый приступ, пошли за мной.

— Вы будете на допросе.

— Пошли всё равно.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд.

Я поняла, что он тоже разрывается. Между сыном и убийцей сына. Между постелью Сену и залом, где человек с ожогом мог наконец назвать имя.

— Идите, — сказала я. — Я позову, если дыхание изменится.

Он кивнул.

Не как фараон врачу.

Как отец человеку, которому вынужден оставить ребёнка.

Они ушли.

В комнате стало слишком тихо.

Хенут осталась у окна.

Я думала, она уйдёт с Раэмом или вернётся в Дом Лотоса, но она не двинулась.

— Вы можете сесть, — сказала я.

Она посмотрела на меня так, будто я предложила ей лечь в пыль.

— Я не устала.

Ложь.

Но я не стала спорить.

Сат-Исет сменила ткань на лбу Сену. Хепу поставил у двери знак Сехметары и рядом, после короткого колебания, маленькую ленту Исет-Нуа — без печати, просто чистую синюю полоску.

Я посмотрела на неё.

— Зачем?

— Богиня не виновата в том, что её печать украли, — сказал он.

Это было, наверное, самое разумное, что я сегодня слышала.

Сену проспал час.

Потом второй.

За дверью всё чаще проходили стражники. Один раз донёсся далёкий крик. Не детский. Мужской. Я не спросила. Никто не сказал.

Когда Раэм вернулся, его лицо было таким, что я сразу поняла: Ипи заговорил.

Кахем вошёл следом. У него была кровь на костяшках. Меху держал дощечку обеими руками, и пятна чернил на его пальцах смешались с сажей, словно он снова только что вынес запись из огня.

— Он назвал имя? — спросила я.

Раэм посмотрел на Сену.

— Да.

Хенут отошла от окна.

— Чьё?

Кахем ответил:

— Не одно.

Меху сглотнул и прочитал с дощечки: