Сехем любил красный и бронзу. Так говорили о нём шёпотом. Красная улыбка, красный плащ, красные вина в военном дворе. Слишком много красного, чтобы не услышать.

— Сену, послушай меня. Где узел?

Он захрипел.

Дыхание снова сорвалось.

— Не сейчас, — резко сказала я. — Потом. Сейчас дыши.

Я выпрямилась.

— Воду. Маленькими глотками.

Сат-Исет подала чашу. Я смочила губы Сену, не дала ему пить сразу. Он попытался глотнуть жадно, закашлялся, я удержала.

— Медленно. Ты не в воде. Ты в комнате. Я рядом.

Он открыл глаза.

— Папа ушёл?

Хенут замерла.

Я ответила честно:

— Он пошёл спасать то, что может помочь тебе.

— Он вернётся?

— Да.

Сену посмотрел на меня так, будто взрослым верить было опасно, но очень хотелось.

— А если синяя змея придёт?

— Тогда я отрежу ей хвост.

Он слабо моргнул.

— У неё ноги.

— Тогда ноги.

Хепу вдруг тихо фыркнул.

Хенут посмотрела на него так, будто смех рядом с больным ребёнком был преступлением. Но Сену на миг почти улыбнулся.

И вдохнул ровнее.

Иногда ребёнка спасает не трава, не молитва и не врач.

Иногда — обещание отрезать ноги змее.

Пожар чувствовался даже здесь.

Не дымом — Дом Наследников был далеко от малого шкафа Исет-Нуа. Но дворец менялся. За дверью всё чаще бежали люди. Стражники говорили коротко. Служанки перешёптывались и тут же замолкали. Где-то ударили в бронзовый гонг — не празднично, а тревожно, с металлической дрожью.

Меру принесли тёплую воду и чистые ткани. Она вошла тихо, но Сену сразу повернул голову.

— Ты живая.

Меру застыла.

— Да, светлый царевич.

— Хорошо.

И снова закрыл глаза.

Меру отвернулась, но я успела увидеть, как у неё дрогнуло лицо.

— Он правда это сказал? — прошептала она.

— Да.

— Мне?

— Тебе.

Она сжала ткань так крепко, что вода потекла по пальцам.

Хенут смотрела на эту сцену молча.

Может быть, впервые за долгое время она видела служанку не как часть порядка, а как человека, которого ребёнок заметил.

Через полчаса дыхание Сену стало стабильнее.

Не хорошим.

Но нашим.

Живым.

Я позволила себе сесть на край низкой скамьи. Спина ныла, руки дрожали, губа снова начала саднить там, где меня ударил Ипи. Сосуд с песком стоял в соляном круге у стены. Тихий. Завёрнутый в детскую ткань. Я всё время чувствовала его, даже не глядя.

Как сердце, оставленное вне тела.

Дверь распахнулась ближе к ночи.

Первым вошёл Кахем.

От него пахло дымом, мокрой кожей и гарью. На щеке — сажа, на рукаве — прожжённая дыра. За ним появился Меху, серый, с красными глазами, прижимая к груди обгоревший ящик.

Раэм вошёл последним.

Волосы у висков потемнели от пота, край одежды был подпален. Но лицо — холодное.

Слишком холодное.

Плохой знак.

— Сену? — спросил он.

— Дышит, — ответила я.

Только после этого он позволил себе посмотреть на сына.

И только потом — на ящик.

— Что осталось?

Меху поставил ящик на стол. Руки у него дрожали так сильно, что Кахем придержал крышку.

— Половина записей сгорела, — сказал писец. — Но не всё.

— Почему не всё? — спросила я.

Меху поднял глаза.

В них был страх и злость.

— Потому что кто-то поджёг не шкаф. Он поджёг верхние связки. Те, что должны были сгореть первыми и создать видимость полного уничтожения. Нижний ящик был уже вынут.

— Кем?

Кахем бросил на стол обугленную полоску кожи.

На ней сохранился бронзовый зажим.

Красный камень.

Не рубин. Не драгоценность. Просто гладкая красная вставка в форме узла.

— Мы нашли это у заднего хода, — сказал Кахем. — Такой узел носят люди военного двора царевича Сехем-Ра.

В комнате стало тихо.

Даже Сену будто перестал шумно дышать.

Раэм взял зажим.

— Это не доказательство.

— Нет, — сказал Кахем. — Это след.

— Следы можно подбросить.

— Да.

Он не спорил.

И именно это было страшно.

Меху осторожно достал из ящика несколько пластин. Деревянные сгорели почти полностью, но тонкие глиняные держались. На одной знаки почернели, на другой расплылись от воды, которой тушили пожар.

— Вот это важно, — сказал он.

Раэм наклонился.

Я тоже подошла ближе.

— Запись о первых лентах Иари, — сказал Меху. — Повреждена. Имя хранительницы — Несират-Мау. Печать Исет-Нуа настоящая. Здесь подтверждение.

— А Сену? — спросила я.

Меху показал вторую пластину.

— Его запись цела почти полностью. Но защитная формула по краю была перечёркнута уже после обжига.

Хепу тихо произнёс молитву.