А дыхания — нет.

— Все назад, — сказала я. — Свет ближе. Хепу, сюда.

И впервые старый храмовый врач не спросил зачем.

Он просто бросился ко мне.

Сену не дышал.

Комната исчезла.

Исчезли золотые стены, лампы, лица, страх, титулы. Осталось только маленькое тело на подушках, неподвижная грудь и слабый пульс под моими пальцами.

Пульс был.

Это главное.

Пока сердце бьётся — ребёнок не мёртв.

— Свет ближе, — сказала я. — Хепу, держите его голову. Не так. Подбородок вверх. Осторожно.

Старый врач подчинился сразу.

Раэм стоял рядом. Белый, как известковая стена. Он не спрашивал больше, не приказывал, не мешал. Только смотрел на сына так, будто любое слово могло сломать последнюю нитку.

— Что ты делаешь? — прошептала Сат-Исет.

Я не ответила.

Пальцами открыла рот Сену, проверила, нет ли слизи, ткани, западания языка. Горло было чистым. Дыхания не было.

— Он не вдохнул, — сказал Хепу.

— Знаю.

— Его Ка…

— Сейчас мне нужен не Ка, а воздух.

Я наклонилась к лицу мальчика.

Сат-Исет резко вскрикнула:

— Нет! Нельзя!

Кахем успел удержать её за плечи.

— Она не целует его, — сказал он глухо.

Я подняла глаза на Раэма.

Только на миг.

— Я буду дышать за него.

Он понял не сразу.

Потом понял.

На его лице прошла такая боль, что мне захотелось отвернуться. Но времени не было.

— Делай, — сказал он.

Я зажала Сену нос, накрыла его рот своим и осторожно вдохнула в него воздух.

Раз.

Грудь мальчика чуть поднялась.

Ещё.

Два.

Пауза.

Я отстранилась, снова проверила пульс.

Есть.

— Давай, маленький, — прошептала я. — Теперь сам.

Ничего.

— Ещё раз, — сказал Хепу.

В его голосе не было ни храма, ни гордости. Только врач.

Я снова вдохнула за Сену.

Грудь поднялась.

Опустилась.

Пауза.

Слишком долгая.

Я уже готовилась повторить, когда мальчик вдруг вздрогнул всем телом и сделал рваный, хриплый вдох.

Сат-Исет упала на колени.

— Свет мой…

— Не трогать! — резко сказала я. — Пусть дышит. Хепу, на бок. Ткань.

Сену закашлялся.

Слабый кашель, мокрый, болезненный, но это был звук жизни. Воздух пошёл. Неровно, с хрипом, будто пробивался через воду, но пошёл.

Я держала его голову, следила, чтобы он не захлебнулся, вытирала слюну и слёзы с его лица. Руки у меня дрожали так, что я почти не чувствовала пальцев.

— Дышит, — сказал Хепу.

Не как заключение.

Как молитву.

Раэм медленно опустился на край ложа.

— Сену.

Мальчик не открыл глаз. Но грудь снова поднялась.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Я считала молча, боясь сбиться.

Только когда дыхание стало хоть немного ровнее, я позволила себе сесть назад. Прямо на пол. Колени не держали. В ушах шумело.

Сат-Исет пыталась целовать край покрывала у ног Сену. Кахем стоял у стены, напряжённый так, будто только что вышел из боя. Хепу вытирал лицо рукавом, хотя пота на нём было меньше, чем слёз в глазах.

Раэм смотрел на меня.

Я не выдержала.

— Не сейчас.

— Я ничего не сказал.

— Вот и хорошо.

Голос сорвался.

Стыдно.

Нельзя срываться. Нельзя показывать, как близко всё было. Врач должен быть собранным. Уверенным. Страшно потом.

Только «потом» никак не наступало.

Сену пошевелил рукой.

— Холодно… — прошептал он.

Сат-Исет тут же потянулась к тканям.

— Не кутать полностью, — сказала я. — Руки и ноги согреть. Лоб оставить прохладным.

— Я знаю, — ответил Хепу.

И это тоже было странно.

Он действительно знал.

Мы начали работать вместе почти без слов. Он грел ладони ребёнка тёплой тканью, я проверяла дыхание. Сат-Исет держала чашу. Раэм сидел рядом и не уходил. Каждый делал хоть что-то, чтобы Сену оставался здесь.

Пальцы мальчика постепенно начали теплеть.

Совсем немного.

И вдруг я увидела знак.

Сначала решила, что это след от складки ткани. Тонкая бледная линия на внутренней стороне запястья. Потом линия стала яснее. Изгиб. Маленький крючок. Черта, похожая на волну.

— Хепу, свет.

Он поднёс лампу.

Знак проступал прямо на коже.

Не чернилами. Не кровью. Не ожогом.

Будто кожа сама вспомнила чужую надпись.

Сат-Исет ахнула.

— Нет…

Раэм наклонился ближе.

— Что это?

Хепу молчал.