Я повернулась к нему.

— Раэм?

Он не ответил.

Сену во сне прошептал:

— Папа…

И только тогда Раэм вздрогнул.

Но посмотрел не на сына.

На меня.

Так, будто в его памяти открылась дверь, которую он сам когда-то приказал замуровать.

Сехем ушёл.

Но его слова остались.

Они висели в комнате тяжелее дыма, которого здесь уже давно не было.

«Спроси у него, почему он не помнит ночь, когда Неферет-Айя потеряла ребёнка.»

Раэм стоял неподвижно.

Слишком неподвижно.

Я уже научилась различать его молчания. Было молчание фараона — холодное, удобное, как каменная маска. Было молчание отца — страшное, когда он смотрел на Сену и боялся дышать слишком громко. А сейчас было третье.

Молчание человека, который услышал ключ от запертой двери внутри собственной головы.

И боялся, что дверь откроется.

Сену во сне шевельнулся.

— Папа…

Раэм вздрогнул.

Только тогда.

Он подошёл к ложу, сел рядом и осторожно коснулся волос сына. Сену успокоился почти сразу, будто даже сквозь сон чувствовал: отец рядом.

Я не стала задавать вопрос сразу.

Сначала проверила мальчика. Дыхание неровное, но не проваливается. Лоб тёплый. Пальцы уже не ледяные. Чужой знак на запястье под повязкой молчал.

Пока.

— Хепу, останьтесь у него, — сказала я. — Сат-Исет, если дыхание снова собьётся — зовите меня, не ждите.

Кормилица кивнула.

Хенут стояла у стены, будто не решалась ни уйти, ни приблизиться. После появления Сехема она стала ещё бледнее.

Кахем вернулся от двери.

— Сехем-Ра ушёл в военный двор.

— Один? — спросил Раэм.

— С двумя моими людьми за спиной и десятью его людьми вокруг. Пока это называется «почётное сопровождение», но все понимают.

— Пусть понимают.

Раэм поднялся.

— Никто из военного двора не входит в Дом Наследников без моего знака. Никто из храма Раэна — без Иунары. Никто из Дома Лотоса — без проверки Кахема.

Хенут тихо сказала:

— Даже мои женщины?

Он посмотрел на неё.

— Особенно.

Она опустила глаза.

Не спорила.

Это было хуже спора.

Раэм повернулся ко мне.

— Пойдём.

— Куда?

— Туда, где стены меньше слушают.

Я хотела сказать, что в этом дворце слушает даже вода.

Не сказала.

Мы вышли в малую комнату рядом с покоями Сену. Кахем остался у двери. Меху прижал к себе обгоревшие пластины, но Раэм коротко велел:

— Ты тоже.

Писец побледнел.

— Владыка, я…

— Будешь записывать только то, что я разрешу. Но если моя память лжёт, мне нужны чужие глаза.

Меху кивнул так быстро, что чуть не уронил футляр с перьями.

Я села первой.

Ноги уже не держали.

Раэм остался стоять.

— Спрашивай.

Прямо.

Без подготовки.

Как будто вопрос был ножом, и он сам подставлял горло.

Я смотрела на него снизу вверх и вдруг почувствовала злость.

Не яркую, не горячую. Усталую.

— Вы правда не помните?

Он закрыл глаза.

— Я помню куски.

— Какие?

Раэм молчал долго.

Потом сказал:

— Красный свет.

Меху поднял перо, но не коснулся дощечки.

— Не от пожара. От ткани. Занавес над ложем был красный. Не в моих покоях. В её.

Неферет-Айи.

Тело сразу отозвалось.

Пальцы сжались. В горле стало сухо. Где-то внутри мелькнуло: не смотри на занавес.

Я медленно вдохнула.

— Дальше?

— Запах смолы.

Я подняла глаза.

— Нахарской?

— Возможно. Тогда я не знал.

— И?

Он провёл ладонью по лицу.

Жест был человеческим. Слишком человеческим для фараона.

— Женщины плакали за стеной. Не громко. Так плачут те, кому приказали молчать. Я помню чашу с молоком. Золотую. Мне сказали, это часть обряда Исет-Нуа. Для спокойствия крови.

— Кто сказал?

Раэм открыл глаза.

— Тияра.

Меху замер.

Я тоже.

Царская мать снова стояла где-то в тени этой истории.

— Она дала вам чашу?

— Нет. Подала жрица. Лица не помню.

— Вы пили?

— Да.

— Почему?

Он посмотрел на меня почти зло.

— Потому что тогда я ещё верил, что ритуал рядом с роженицей — не оружие.

Роженицей.

Слово ударило по комнате.

Меху всё-таки коснулся пером дощечки. Очень тихо.

— Неферет-Айя рожала? — спросила я.

Раэм сжал челюсть.

— Мне сказали, что ребёнок уже мёртв.

Я медленно поднялась.