Она покачала головой.

— Иари говорил…

— Что?

Она смотрела на пустой клочок.

— В последнюю ночь. Он просил не убирать лодочку. Сказал: «Если слова утонут, лодка останется».

У меня перехватило дыхание.

— Что ещё было в лодке?

— Ничего. Я думала — ничего.

Мы обе посмотрели на синюю игрушку.

Раэм тоже.

Он взял лодочку снова, провёл пальцем по дну, по бортам, по маленькому месту, где был спрятан папирус.

— Разобрать, — сказал он.

Сат-Исет вскинулась.

— Владыка…

— Осторожно.

Я взяла нож у Кахема. Руки дрожали, но я заставила их слушаться. Медленно поддела нижнюю дощечку. Дерево скрипнуло. Старая синяя краска осыпалась на стол мелкой пылью.

Внутри была пустота.

Маленькая полость между дном и корпусом.

А в ней — не папирус.

Камешек.

Тёмный. Гладкий. Речной. На нём был вырезан один знак.

Не детской рукой.

Ровно. Тонко. Уверенно.

Меху увидел его и отшатнулся.

— Закройте.

— Что это? — спросил Раэм.

Писец мотал головой.

— Нельзя.

— Меху.

— Это не имя, владыка. Это… место имени. След. Пустой знак. Так отмечают тех, кого стёрли из записи, но не смогли изгнать из памяти.

Я сжала камешек в пальцах.

Он был холодным.

Слишком холодным, будто лежал не в детской игрушке, а на дне реки.

— Менхот? — спросила я.

Меху не ответил.

Но по его лицу я поняла: да.

Раэм протянул руку.

Я отдала камень.

Он держал его долго. Потом тихо сказал:

— Иари знал.

Сат-Исет заплакала снова.

— Он был ребёнком.

— Он знал больше нас, — сказал Раэм.

Не оправдываясь.

Признавая.

За дверью послышались быстрые шаги. Кахем сразу вышел в коридор. Вернулся через мгновение.

Лицо у него стало жёстким.

— Что? — спросил Раэм.

— В Архиве Перьев пожар.

Меху вскрикнул.

Раэм не изменился в лице.

Только сжал тёмный камень так сильно, что суставы побелели.

А я вдруг поняла: пока мы смотрели, как исчезают слова, кто-то уже убивал место, где эти слова родились.

Имя Менхот утонуло не само.

Его топили снова.

И снова.

И теперь — на наших глазах.

Пожар в архиве — это не просто огонь.

Я поняла это, когда мы выбежали из комнаты Иари.

Горел не дом. Не кухня. Не склад с маслом.

Горела память.

Кахем шёл впереди почти бегом. За ним — Раэм, всё ещё с тёмным камнем Менхота в руке. Я старалась не отставать, хотя ноги после бессонных ночей слушались плохо. Сат-Исет осталась у Сену — я сама настояла. Если это было отвлечение, ребёнка нельзя было оставлять без людей.

— Двери к Сену закрыть, — бросил Раэм Кахему по пути.

— Уже приказано.

— Ещё двоих стражников.

— Будет.

Они говорили коротко. Как люди, привыкшие к опасности.

А я слышала другое.

Если кто-то поджёг архив сейчас, значит, нас услышали. Нашли. Поняли, что мы подошли слишком близко.

И значит, Меру могла быть жива.

Или уже нет.

У северного крыла дворца воздух стал серым.

Сначала запах. Сухой, едкий — горел тростник, дерево, старый папирус. Потом дым. Он полз по полу, цеплялся за ступени, поднимался к расписным потолкам. Слуги бежали с кувшинами. Жрецы кричали друг на друга. Кто-то тащил сундуки со свитками. Кто-то, наоборот, пытался оттеснить людей от дверей.

— Воду! — орал один из писцов. — Там родовые списки!

— Не лейте на печати! — кричал другой. — Вы погубите записи!

Абсурд.

Они спорили о печатях, пока огонь ел всё подряд.

Я закашлялась и закрыла рот краем ткани.

— Мокрые тряпки! — крикнула я. — На лицо! Всем, кто входит внутрь!

Никто не послушал.

Конечно.

Я схватила ближайшего слугу за руку.

— Ткань. Воду. Быстро. Не смотри на меня, делай!

Он побледнел, но побежал.

Кахем уже отдавал приказы стражникам:

— Оцепить входы. Никого наружу без проверки. Всех писцов собрать у западной стены. Кто выносит свитки — имена записывать.

— Там люди! — крикнул кто-то из дыма.

Я обернулась.

Из дверей архива вытащили старика. Он кашлял так, что не мог вдохнуть. Лицо серое, глаза слезятся, руки в чёрной саже.

Я бросилась к нему.

— На бок. Не кладите на спину! Сюда, к стене. Дайте воду, но не вливайте в рот!

Один из молодых жрецов попытался поднять его за плечи.

— Ему надо вдохнуть очищение…

— Ему надо не умереть от дыма!